Одни

Возможно, Скарамуш действительно считал себя на совсем небольшую каплю — размером эдак с океан —  предателем, но сейчас времени сожалеть у него не было. На хвосте где-то всегда мелькали фатуи, желающие то ли его сразу же казнить за столь мерзкий поступок, то ли, забрав сначала гнозис, привести сразу на растерзание Царице. Сердце Бога, идею о котором он лелеял веками, оказалось простой безделушкой, не подарившей ему и толики жизни... А чего он собственно ожидал? Что гнозис подарит ему ощущение бьющегося сердца в груди и счастья? Сердце Бога оставило в его груди лишь флер разочарования, смешанный с еще большей долей ненависти к себе. Может, он просто должен был жить не так? Может, он так и должен был спать вечным крепким снов по велению создательницы? Все было бы проще, если бы он так и не проснулся в тот день, не пошел бы островам Инадзумы, не наткнулся бы на Фатуи, в конце то концов. Не скитался бы он сейчас по чертовому Сумеру в надежде просто пропасть уже с глаз каждого живого существа, так и норовящего отдать его в лапы жестокой и мучительной смерти. В такие моменты он ощущал себя ничтожно маленьким, совершенно точно не тем шестым предвестником Фатуи, приводящим в ужас собственных подчиненных. Таким прежде он был лишь перед одним человеком... Куникудзуши ощущал, может быть, некий стыд перед Каэдэхарой, несмотря на то, что в их отношениях всегда было негласное правило, благодаря которому они могли покидать любую страну Тейвата, не думая о... партнере? Люди обычно лелеяли ту любовь до гроба, когда ты и твой возлюбленный вместе и в рай, и в ад, и в Каэнри'ах друг за другом готовы отправиться, лишь бы вместе и навсегда, но это не было в стиле Кадзухи и Куникудзуши. Они оба были странниками, бегущими от чего-то известного только им самим в своей жизни, поэтому случайные встречи раз так в полгода обоих устраивали. Но, несмотря на все это, Скарамушу всегда было стыдно за то количество любви, что отдавал ему Каэдэхара совершенно безвозмездно, не получая даже всего ничего взамен. Зуши по своей природе был закрытым, хоть Кадзуха и смог открыть некие местечки его души, поэтому многое утаивал. Хотя и Кадзуха ничего не просил, он лишь молча сидел рядом с ним, держа за руку и думая о чем-то своем насущном. Сейчас же Куникудзуши ощущал себя слепо бежавшим котенком, не знающим куда двигаться дальше. У него не было ни дома, ни уверенности в завтрашнем дне, а за спиною тонны людей, готовых его прирезать не раздумывая. Он был один.

***

Конечно, Кадзуха знал кем именно был Скарамуш, знал о всех-всех его поступках, явно не бывших признаком его добросердечности, знал о той самой истории с его предками, но он хотел быть рядом с ним. Каэдэхара то и сам совсем уж ангельским цветочком не был, кто бы что не думал. На его пути самурая от его вездесущего клинка пало много людей, конечно, число было несравнимое с павшими от рук Сказителя, но все же. Он был не лучше. В какой-то момент своей жизни он и вправду желал встречи с тем самым человеком, представшим в прошлом на пути у его клана, но, во-первых, встречу он эту все таки получил, правда не в том формате, а во-вторых, узнал все-все причины. Быть сломленными одной и той же страной, возможно, и звучало романтично в любовных книжонках от издательского дома Яэ, но на деле оказалось более удручаюшим событием. Сколько раз он успокаивал спящего, но плачущего Куникудзуши по ночам? А сколько сам оказывался рыдающим на плече Зуши? Бесчисленное множество раз, и глядеть на чужие заплаканные глаза цвета аметиста было предательски больно. От чего сам бежал Кадзуха? От себя или же воспоминаний, норовивших его сломить. Он всегда был таким: привязывался, а потом страдал, но было ли это уже важно, если очередной обладатель фиолетовых, словно молний, глаз стал для него необычайно важен? К Куникудзуши он испытавал нечто иное, непохожее на его чувства к Томо, и это было нормально. Он не искал в чужих глаз замены, он искал что-то совершенно новое, но вместе с этим он продолжал бежать, замедляясь разве что для того, чтобы вновь привязаться к человеку, а потом сожалеть. Тейват был поистине прекрасен. но ни в одном его уголке будто бы не было места для самого Каэдэхары. Сейчас, в Сумеру слишком шумном для него, слишком неспокойном, просто слишком не таким, он ощущал себя донельзя странно, так как не должен чувствовать вроде бы счастливый человек. Обвинения с него были сняты, Инадзума освободилась от гнета Сегуна, ничего не угрожало мирной жизни, но на душе выли штормы, хотя он ветер и не вызывал. Он хотел бы сейчас разделить свои чувства с кем-то, обладающим душой, а не своим мечом, что он так любил, и не с извечным спутником в лице ветра. Но он был один.

***

В лесах Сумеру было до страшного тревожно, но иного пути не было. Джунгли были наполнены множеством зверей и монстров, а природа где-то заметно умирала. Наблюдать за этим было поистине завораживающе страшно... Ничто не вечно, ведь так? Кадзуха брел по лесам, наслаждаясь красотой здешней природы, не забывая прислушиться, как вдруг его глаза зацепились за темные волосы и чужие аметистовые глаза. Вот так встреча, да? Губы Каэдэхары растянулись в нежной улыбке, особенно при виде того, как чужое вечно пустое лицо так же озаряется улыбкой. — Ну здравствуй, вечность моя, — лишь сказал ронин своим бархатным, спокойным и нежно-любящим голосом, который слышали разве что очень близкие ему люди и, как исключение, одна очень уж любимая кукла. Глаза Зуши смотрели прямо в чужую киноварь, а щеки предательски краснели. Они только пошли друг другу на встречу. Они больше не одни.