No Paths Are Bound

Сжалившись над Фэн Синем, Ши Цинсюань сдувает с него большую часть крови (теперь тот выглядит чуть менее грязным); вознесение в Небесную Столицу тоже проходит гладко, хоть мыслями Се Лянь пребывает не здесь. Его разум занят Лан Цяньцю, Ци Жуном и всем остальным. Что за этим последует. Почему эта давняя история всплыла именно сейчас. И Саньлан… Они прибывают в Большой Зал Собраний, и ему приходится вынырнуть из своих мыслей. Их разглядывают во все глаза. — Сяньлэ, — раздаётся задумчивый и спокойный голос Цзюнь У. — Отрадно видеть, что ты в порядке. Се Лянь виновато морщится: — Простите за беспокойство… — Ты не виноват, — тут же встревает Ши Цинсюань и хлопает принца по руке. — Ты не просил, чтобы Кровавый Дождь тебя похищал. Бог хмурится, но прикусывает язык. — Наследный Принц ранен? Голос у Му Цина по-деловому сух, и Се Лянь качает головой. — Нет, но спасибо, что спросил. Бог войны пожимает плечами, скрестив на груди руки, — настроение у него и так хуже некуда, не хватало ещё, чтобы все решили, что он тревожился. — Это моя работа. — …Думаю, стоит довести до общего сведения некоторые обстоятельства, — заявляет Лин Вэнь; её голос легко разносится по всему Залу. — Генерал Тайхуа связался с Небесами и доложил, что Наследный Принц Сяньлэ не является зачинщиком бойни на Золотом Пиру. Сейчас генерал преследует настоящего преступника. Следовало догадаться, что Лан Цяньцю всё расскажет, но Се Ляню всё равно неприятны пробежавшие по Залу любопытные шепотки. Он наполовину пожалел, что не принял приглашение Хуа Чэна отправиться в Призрачный Город. — Раз недоразумение прояснилось, следует обсудить ещё один тревожащий меня вопрос, — задумчиво говорит Цзюнь У. — Как Кровавому Дождю удалось так легко проникнуть в столицу. Кто стоял на страже? — …Я. — Пэй, стоящий рядом с Лин Вэнь, расправляет плечи и плотно сжимает зубы. — Я неправильно оценил ситуацию. Он склоняется перед Императором, признавая свою вину. По правую руку от него Повелитель Вод фыркает, разглядывая несуществующую грязь под своими ногтями. — Тот, кто оставил защиту столицы на раненого, неправильно оценил ситуацию. Се Лянь внимательно прислушивается: удивительно, что человек, на прошлом собрании безжалостно заткнувший брату рот, теперь позволяет себе такие вольности. С другой стороны, Ши Цинсюань упоминал о близкой дружбе Пэй Мина, Лин Вэнь и Повелителя Вод. Теперь ясно видно, что это правда. Цзюнь У вскидывает бровь, разглядывая Пэя. — Желаешь ли ты оставить свой пост на время восстановления, Генерал Мингуан? Бог войны качает головой, бросив на Ши Уду тяжелый взгляд. — Нет, Ваше Величество. — Понятно, — отвечает Император. — Дальнейшим расследованием займется дворец Лин Вэнь. Как только ситуация прояснится, вас известят о следующем общем собрании. На этом всё. Толпа богов всех мастей тут же потекла к дверям — Се Лянь слышит гул их голосов, но не успевает присоединиться. — Сяньлэ, задержись. Принц замирает, так и не сделав следующий шаг. Этого следовало ожидать, но… — Повелитель Вод, тебя это тоже касается. А вот это необычно. Се Лянь никогда раньше не разговаривал с Повелителем Вод, они не имеют друг к другу никакого отношения… Так почему задержали их обоих? Оба небожителя не произносят ни слова, пока Зал Собраний вокруг них постепенно пустеет. Се Лянь стоит, сложив руки внутри рукавов, — заинтригованный, но спокойный. Ши Уду кажется расслабленным, но есть что-то болезненное в наклоне его бёдер, в скучающих движениях его веера. Се Лянь ждёт, пока в Зале не остаётся посторонних звуков, и приглушенным голосом обращается к Императору: — Ваше Величество, Сяньлэ хотел бы обсудить с вами один вопрос… однако, боюсь, он деликатного характера. Цзюнь У обдумывает его слова, опустив подбородок на руку. — При Повелителе Вод можешь говорить свободно, — спокойно отвечает Император. — Я в нём полностью уверен. Из уст Императора это невероятно высокая похвала — даже Се Лянь не может совладать с собой и вскидывает бровь. Что ж, значит так. — …Мин И был вашим шпионом в Доме Блаженства? — спрашивает он, держа голову низко опущенной. Цзюнь У отвечает быстро и без сожалений: — Повелитель Вод отправил его туда по моему приказу, — Ши Уду остаётся молчалив, взгляд у него острый. — Я так и думал, что ты спросишь. Что ж, теперь понятно, почему Император попросил его задержаться. И всё равно бровь Се Ляня остаётся приподнятой. — Я не знал, что господин Повелитель Вод занимается разведкой. — Позволь мне выразиться иначе, — тянет Цзюнь У, разглядывая небожителей перед собой; в его лице читается удовлетворение. — Сяньлэ разгадывает для нас загадки будущего и прошлого, — он не сводит взгляд с младшего из двух богов. — …А Ши Уду хранит наши тайны. Вместе они выглядят интересной парой. Ши Уду переводит взгляд на Се Ляня, сравнивает его с собой. Они одного роста, одного телосложения... Хотя Повелитель Вод подозревает, что наследный принц Сяньлэ должен быть сильнее и крепче: всё-таки он — божество Войны. Его волосы светлее и уложены по-другому, но имеют схожую шелковистую текстуру. Глаза… Здесь сложно оценить сходство — никто не видел этих глаз последние восемь веков. Но Ши Уду уверен, что Цзюнь У хорошо их помнит. — Если в будущем Сяньлэ понадобится помощь Повелителя Вод, — продолжает Цзюнь У, с удовлетворением наблюдая за ними, — Обращайся. Он в твоём распоряжении. Се Лянь уверен, что такой гордый бог, как Ши Уду, не обрадуется оказаться в чьем-то «распоряжении». — ...Вы очень добры, — отвечает он с вежливой улыбкой, кивнув Повелителю Вод. — Разумеется, вы тоже всегда можете обратиться ко мне с любым делом. Когда он вновь обращает свой взор на Цзюнь У, выражение его лица становится несколько озабоченным. — ...Насчет Саньлана, — начинает принц, потом исправляется: — Я имею в виду Хуа Чэна, вы же знаете, что у него не было дурных намерений? Глаза Цзюнь У резко распахиваются, потом сужаются. Обычно лицо Императора лишено выражения: он редко показывает, что творится у него на душе. Но сейчас его пылающий взгляд наполнен чувствами, которых Ши Уду никогда не видел на этом лице. Ни разу за четыре столетия жизни в Небесной столице. Гнев. Боль. Обида и... к удивлению Повелителя Вод, намек на чувство вины. Ши Уду наблюдает минутную борьбу, прежде чем Императору удаётся обуздать их. — ...Конечно, если Сяньлэ так считает. Во всём, что касается Кровавого Дождя, я доверяю его суждениям, — с улыбкой отвечает Император. Даже если улыбка выглядит натянутой, Сяньлэ никогда об этом не узнает. — Но тебе всё же следует быть осторожнее. И с ним, и с демоном Чёрных Вод. Ши Уду молча наблюдает за Небесным Императором: тот поднимается со своего трона, спускается вниз и останавливается перед принцем Сяньлэ. — Нужно пережить немыслимые муки чтобы стать Князем Демонов, — тихо объясняет он. — Страдание определяет сущность тех, кто покинул гору Тунлу, и оба её выходца — рабы своей сути. Се Лянь ничего не знает о Черноводе и не может судить о его душевном состоянии, но Хуа Чэн ведёт себя совсем иначе. — ...А что насчет первого Князя Демонов? — спрашивает он. — Он ведь не с горы Тунлу, верно? Се Лянь редко говорит о Безликом Бае. Даже вспоминать о кошмарном бедствии, поглотившем его жизнь, практически невыносимо. Сколь многое было утрачено… Цзюнь У отвечает после долгой паузы, его голос едва слышен: — Любовь может сотворить чудовище из кого угодно. Странные слова. Хотя Се Лянь склонен полагать, что это правда. Когда-то любовь сделала из него чудовище. Вернее, скорбь, — от её утраты. — У тебя выдалось несколько трудных недель подряд, — вздыхает Император. — Ступай отдохнуть. Боюсь, дворец Сяньлэ закрыт на время расследования, однако… Он пожимает плечами. — Двери императорского дома всегда открыты для тебя. Можешь жить здесь сколько душе угодно. — Ох, — губы Се Ляня удивлённо приоткрываются, и он торопится ответить: — Вы очень щедры, мой господин, но Сяньлэ не смеет навязываться. Кроме того, у этого скромного мусорного божества остались дела в человеческом царстве. Тем не менее, спасибо за предложение. — Уверены? — подаёт голос Повелитель Вод. В его тоне есть что-то такое, чему Се Лянь не может подобрать название. Что-то напряженное. — Никто вас не осудит, если решите взять перерыв, — теперь голос Повелителя Вод меняется на уже знакомый — раздражённый. — Некоторым из нас недостаёт мозгов, чтобы отдыхать когда велено. Скорее всего он имеет в виду Пэй Мина. — Ох, я обязательно передохну, — с улыбкой успокаивает его Се Лянь. — Но мне не хотелось бы никого стеснять, и я предпочту остановиться в собственном храме. Уверен, вы поймёте меня. Повелитель Вод мягко цокает языком. — Что мне не ясно, так это почему вы предпочли построить его в трущобах, — он резко распахивает веер и заслоняет им нижнюю часть лица. — Впрочем, каждому своё. Его голос снисходительно-насмешлив и не передает чувства, скрывающегося в глубине тёмных глаз. А в них тревога. Се Лянь безмятежно улыбается. — Я не считаю Монастырь Водных Каштанов трущобами. К слову, мне следует поблагодарить вас, — тихо говорит он, поклонившись Повелителю Вод. — Ваш брат был незаменим в течение всего нашего задания, он показал себя честным и храбрым юношей, без колебаний бросившись мне на помощь. Хоть спасение мне не требовалось, это был благородный поступок. Веер Ши Уду становится неподвижен. — …Его и благодарите, — фыркает бог, будто вопрос его не заботит. Но пальцы Повелителя Вод сжимаются на рукоятке духовного веера до побеления костяшек. — Какое я имею к этому отношение? — …Из рассказов Повелителя Ветра следует, что это вы его вырастили, — Се Лянь пожимает плечами. — Заклинательским практикам его тоже обучили вы. Он достойный и превосходно воспитанный юноша. — … — Цзюнь У не может видеть лица Ши Уду — его всё ещё закрывает веер. Но на мгновение оно смягчается. Даже у самых холодных гордецов есть слабые места. — Благодарю. Се Лянь согласно улыбается и кланяется им обоим. — Мне пора идти. Ваше Величество, спасибо, что выслушали мои тревоги, теперь я оставлю вас. Он разворачивается и выходит, и Повелитель Вод собирается пойти следом, но… — Нет, — мягко и тихо говорит Цзюнь У. — Задержись. Ши Уду замирает, спина у него немеет, будто деревянная; он смотрит, как Се Лянь выходит за двери Большого Зала Собраний, как они медленно закрываются за ним. Запирая Ши Уду внутри. — …Что такое? Цзюнь У откидывается на своём троне, принимая куда более расслабленную позу, скрещивает ноги, снова опершись подбородком о ладонь. — Знаешь, — задумчиво тянет он. — Его я могу понять, — он кивает в сторону дверей, за которыми только что скрылся Се Лянь. — Пэй тоже не отличается сложностью внутреннего устройства. Даже Лин Вэнь, Му Цин и им подобные не сложнее детской головоломки, если присмотреться повнимательнее. Но ты… — Цзюнь У выгибает бровь. — Ты пытался со мной повздорить, и мне любопытно узнать, почему. Ши Уду, напряженный, как струна, смотрит в другую сторону. — Ссоры со мной никогда не заканчивались для тебя ничем хорошим. Так и есть. Раны затянулись, не оставив шрамов, но бог воды всё ещё чувствует их. Каждый день. — …Понятия не имею, — бормочет он, отводя веер. — Вероятно, не смог удержаться. — …Из всего, что ты мог подцепить от этой псины, — Цзюнь У вздыхает. — Никогда не думал, что ты заразишься безрассудством. Свободная ладонь Повелителя Вод сжимается в кулак. — Вы уверены, что это я пытаюсь с вами повздорить, а не наоборот? — тихо спрашивает он. — Вас одолела мелочная ревность? — Ах, — император улыбается и качает головой, ласково посмеиваясь. Сколько минуло лет, а его Повелитель Вод всё ещё может его рассмешить. — Давай посмотрим правде в глаза, дорогой, — он поднимается на ноги. — Мы оба знаем, чем всё закончится. В лучшем случае ты сможешь обвинить меня в том, что я играл с тобой. Потешь моё любопытство, скажи мне… он знает? Ши Уду не оборачивается и не смотрит на него. — …Видишь, я сказал Сяньлэ правду, — Император улыбается. — Так много секретов… Ши Уду знает, что Цзюнь У делает. Давит на больное, выводит из себя. Потому что рано или поздно Ши Уду не выдержит, и тогда император сможет притвориться, что его спровоцировали. Ши Уду знает, и всё равно… — Вы просто злитесь, потому что ваш бесценный наследный принц готов ночевать в развалившейся хижине, лишь бы не с вами. Улыбка стекает с лица императора, и Ши Уду — Ши Уду злится. Люди зовут его гордецом, считают его высокомерным “Водяным Тираном”, но никто из них не знает. Под кожей у бога вод бурлит, не переставая, кипучая ярость. Ярость, порожденная болью. — Ах да, — он резко оборачивается, впиваясь в императора полным ненависти взглядом. — Что же это за тайна, которую я отказался ему поведать? Что вы питаете слабость к молодым мальчикам, которые вас идеализируют? Цзюнь У не реагирует, но ярость в груди Ши Уду набирает обороты. Столько лет ему казалось, что ему повезло. Любимчик. Превыше всех прочих. Будто тяжесть его грехов наконец оправдала себя соответствующей наградой. — Сколько ему было, когда он вознёсся? Семнадцать? — тон Ши Уду становится острым. — Сколько было мне, когда вы впервые пришли? В то время ему не казалось, что что-то не так: детство Ши Уду закончилось в тот день, когда умерли его родители. Он видел, как это случилось. Чувствовал, как последние крохи невинности покидают его сердце вместе с жизнью, покидающей их глаза. С тех пор для него стало нормальным делать вещи, которые не должны делать дети. Принимать решения, тяжесть которых не должна была ложиться на его плечи. Сражаться в битвах, в которых ему рано было сражаться. Встречаться лицом к лицу со всем, с чем он не готов был встретиться. Ши Уду жил в мире взрослых. Ему не показалось странным, что Цзюнь У и отнесся к нему, как к взрослому. Ему даже не пришло в голову, что в те времена он во многом все ещё был ребёнком. — Ты говоришь так, будто что-то было между нами ещё тогда, — Цзюнь У вскидывает бровь, но тон у него ледяной. — Насколько я помню, я лишь спас жизнь твоему брату. — Нет, — Ши Уду качает головой, не сводя с императора напряженного взгляда. — Я спас жизнь моему брату. Вы просто показали мне метод. Хотя ничего не случилось, когда Ши Уду было семнадцать, всё началось совсем немного времени спустя. В те времена Ши Уду был вне себя от счастья. Ужасно гордился, что на него обратил внимание такой влиятельный человек. Был готов из кожи вон вылезти, чтобы быть достойным этого внимания. — Ваша злость на Пэя… — Повелитель Вод скрещивает руки на груди и вздыхает. — Не имеет под собой оснований. Или вы думаете, что мы были любовниками? — Разве сейчас вы не любовники? — спрашивает Цзюнь У. — Возникает некое противоречие, ты не находишь? Он тоже сильно старше и смотрел на тебя с того дня, как ты вознёсся. Губы Ши Уду вздрагивают, и, несмотря ни на что, ему приятно это слышать. — Действительно? Цзюнь У бросает на него тёмный взгляд. Разумеется, с Пэем всё было иначе. Сначала Ши Уду ничего не замечал; Пэй был приветлив и готов был выручить в случае чего, но они были скорее приятелями, чем наставником и подопечным. Ши Уду заметил, как Генерал к нему относится, только столетия спустя — к тому времени Повелитель Вод уже был могущественным богом Верхних Небес. Он заметил эти взгляды лишь потому, что сам начал чувствовать то же самое, сам начал всматриваться в своего друга в поисках ответного желания. Пэй хоть и любитель заигрывать, но не обмолвился о своих желаниях ни словом, пока сам Ши Уду не начал бросать на него долгие взгляды. Всё шло своим чередом — просто и медленно, затем ужасающе быстро, — так, что захватывало дух. Но он никогда не хотел, чтобы всё закончилось. С императором всё не так. — Если вы желали обнародовать эту связь, взять меня в наложники или консорты, вы могли бы сделать это ещё очень давно, — ледяным тоном замечает Повелитель Вод. — Я бы согласился. Мгновенно. В самом начале император очаровывал Ши Уду. Его ослепляло могущество и внимание. Он жаждал постоянства и опоры. — Но тогда вы этого не сделали, в том числе потому, что опасались косых взглядов, — Повелитель Вод пожимает плечами. — А теперь ведете себя, как обманутый любовник. — Вот значит как? — глаза Цзюнь У вспыхивают, и его тон становится снисходительным. — Ты обижен, что я взял тебя в постель, не предложив при этом брака? Вот что тебе нужно, чтобы не раздвигать ноги перед другими мужчинами? Ши Уду раздраженно дергается, поняв, на что он намекает. — Может, вам ужасно этого хочется, — шипит он, пока Цзюнь У спускается с помоста у своего трона; шаги императора эхом отдаются в пустом пространстве зала. — Но вы не можете переписать прошлое просто потому, что оно не вписывается в вашу картину мира. Вы это знаете. Цзюнь У останавливается перед богом воды и, протянув руку, нежно оглаживает его щеку. Сапфировые глаза смотрят на него с ничем не прикрытой ненавистью. Такие невероятно красивые. Если у Цзюнь У и есть слабость, то это глаза. Они так много говорят и так мало скрывают. Тогда, в самом начале, Ши Уду не хотел брака. Пусть он и молчал об этом, Цзюнь У всегда знал. Ши Уду не хотел, чтобы другие боги думали, будто лишь милостью императора он забрался так высоко. Сейчас он поднял эту тему лишь чтобы оправдать свою интрижку с… Пэем, подумать только. — …Знаешь, — шепчет он, не сводя взгляда с глаз Ши Уду. — Обычно меня не трогают твои попытки бросить мне вызов. Иногда они мне даже нравятся, и для тебя это не секрет. Слишком мало тех, кто достаточно горд и самовлюблён, чтобы перечить Цзюнь У. Меж тем в спорах есть что-то приятное, даже волнующее. — …Но сегодня я был не в настроении, — заключает Цзюнь У. — Вряд ли от тебя это ускользнуло. Ши Уду бы с этим поспорил: его заставили сидеть смирно пока император разговаривал с Наследным Принцем, и это была намеренная попытка вывести его из себя. Цзюнь У будто бы хотел, чтобы он сорвался, сказал грубость — — Теперь ты окончательно испортил мне настроение. Думаю… — Пальцы императора соскальзывают с его щеки, и Ши Уду чувствует, как леденеет загривок. Холод распространяется вниз, по конечностям, по груди, его тело кажется онемевшим. Чем-то отдельным от него. — Сейчас я хочу, чтобы ты молчал. Ши Уду открывает рот, собираясь выплюнуть что-нибудь язвительное, но… Но из его горла вырывается только едва слышное сипение. Слабое, хриплое, — даже стоном не назовёшь. Его голосовые связки скручены спазмом, заморожены чужим заклятьем. — Ведешь себя так, будто я твой тюремщик… — тихо говорит Цзюнь У, глядя на него сверху вниз. — Будто я — уродливое чудовище, силком запихивающее жизнь в достатке и славе тебе в глотку. Младший бог встречает его взгляд, яростно сопротивляясь заклятью. Яростно, но тщетно. — Ты никогда прежде не видел меня разозлённым, ты знал? Он медленно обходит бога по кругу, сощурившись. — После всего, что ты сделал… Голос Цзюнь У эхом отдаётся у Ши Уду в ушах, давит, заставляет дрожать плечи. — Как ты смеешь строить из себя жертву? Он шагает Повелителю Вод за спину и шепчет ему на ухо: — Может, помолишься ему, хм? — дыхание императора касается шеи Ши Уду. — Я тебе не запрещал. Давай. Попроси его тебя спасти. Но он знает, что Ши Уду не станет. Даже если бы он был готов рискнуть и подставить Пэя под удар, даже если бы он верил, что в битве с императором Пэй выйдет победителем… Ши Уду не станет, ведь для этого нужно раскрыть тайны, за сохранность которых он сражался веками. Пальцы отводят прядь волос назад, перекладывают за спину; когда горла касаются губы, Бог Воды вздрагивает всем телом, отчаянно желая, чтобы кто-нибудь зашел в эти двери. Чтобы кто-нибудь застал их вот так, но… — Я никогда ни к чему тебя не принуждал, — шепчет Цзюнь У ему в кожу. Нежное прикосновение таит в себе жестокость. — Но тебе, очевидно, следует усвоить разницу. Глаза Ши Уду распахиваются, а в животе что-то обрывается. — Иди вперёд. Он не говорил своим ногам шевелиться, но они всё равно подчиняются. Заклятье сильно, и оно заключило его в себя, будто куклу на ниточках. Цзюнь У приказывает следовать за ним до императорского дворца, и Ши Уду идёт. Требует раздеться догола, и Ши Уду подчиняется. Во многих смыслах это ощущается так же, как и всегда. Единственное новшество — император развеял иллюзию выбора. Более неприкрытая версия знакомых событий: наконец-то они перестали притворяться, что один из них этого хочет. Ещё в детстве Ши Уду научился уходить в своих мыслях куда-то очень далеко. Притворяться, что некоторые вещи происходят не с ним. Они происходят с кем-то другим, а он далеко. В безопасности. И это не больно. Его выдёргивает обратно, когда Цзюнь У приказывает прекращать рыдать, и глаза водного бога пересыхают вмиг. Его выдёргивает обратно приказом поменять позу. Приказом улыбаться. Быть благодарным. С каждым насильственным возвращением его сознание всё отчаяннее пытается сбежать. Стать блаженно пустым, пока всё не закончится. И всё заканчивается. Со временем. Император спит, раскинувшись на кровати — он забрал что хотел. Ши Уду лежит у него под боком, свернувшись и обхватив себя руками, будто скрывая следы преступления. Он смотрит в стену перед собой пустыми безжизненными глазами. Есть вещи, о которых не принято говорить вслух. Иногда тебе некому молиться. Некого просить о помощи, поскольку именно тот, кто должен ответить на твои молитвы, является твоим мучителем. Он медленно садится; его тело онемело и кажется чужим. Ему больно, но боль существует отдельно от него. Где-то далеко. Волосы соскальзывают с его плеча, обрамляют лицо занавесью из черного шелка. Теперь не видно крови. Мгновение он обдумывает мысль вернуться в свой дворец, потом отметает её. Он не может. Ши Цинсюань заметит, что что-то не так. По этой же причине дом Пэя ему тоже не подходит. Ему некуда пойти. Какой-то смутный отблеск в темноте заставляет его отвлечься. Повелитель Вод всматривается и находит взглядом его источник — небольшой предмет, лежащий на тумбе у дальней стены. Очертания этого предмета знакомы ему до боли. Это кинжал. — … Голова Ши Уду склоняется набок. Его стопы соприкасаются с мраморным полом, не издавая ни звука, его шаг ровный — он так привык к подобного рода боли, что больше не хромает. Сталь чёрная. Узор сложный. Вокруг рукоятки свернулся дракон. Причудливой вязью на ней высечено… “Убийца Богов” Ши Уду поднимает его недрогнувшей рукой. Кинжал тяжелее, чем выглядит, и твёрдо ложится в ладонь. Ши Уду подносит кинжал к лицу и проводит кончиками пальцев по лезвию — на подушечке указательного покрывается кровавой росой небольшой порез. Он рассматривает набухающие капли с чем-то похожим на любопытство. Порез не заживает; капля скатывается по его пальцу и ударяется об пол у него под ногами. Наконец, его внимание возвращается к императору, спящему всего через полкомнаты от него. На мгновение это кажется пустяковым делом. Пройти это крошечное расстояние. Склониться над ним. Разглядеть бледное горло, схватить рукоять покрепче и представить, как всё зальёт красным. Представить, как бы это было, если бы всё наконец закончилось. Какой была бы его жизнь, если бы он не был вынужден вечность плясать под чужую дудку. Воображение сменяется желанием, и эта жажда поднимается в нём, будто приливная волна, наполняет до краёв, пока не становится невыносимой. Он знает длину сковавших его цепей, и он хочет на свободу. Она так близко. Так болезненно близко, что позже он будет кричать и плакать от ярости, вспоминая, как лезвие целовало кожу императора. Что одно движение запястья отделяло его от свободы, но… Но затем эти глаза распахиваются. Цзюнь У даже не вздрагивает. — О, — он выгибает бровь и разглядывает Повелителя Вод с любопытством. — Не думал, что у тебя хватит духу. Ши Уду стискивает зубы, его запястье подрагивает, но он заставляет себя остаться неподвижным. — Вы знаете, что хватит. — Убить кого-то — да… — император едва заметно улыбается. — Но ты никогда не сможешь отказаться от всего этого. На какое-то мгновение Ши Уду думает, что император говорит о них двоих, об их извращённой, болезненной связи, но… Улыбка Цзюнь У становится тонкой и острой. — Вперёд, — он щёлкает пальцами. — Я не стану тебя останавливать. Сначала Ши Уду думает, что Цзюнь У позволяет ему попытаться, но… Внезапно его накрывает волна чудовищной усталости, огромная тяжесть обрушивается на его плечи и шею, гнёт к земле. — Ты не расслышал? — шепчет Цзюнь У. — Ну же. Следует ещё один щелчок, и запястье Ши Уду становится таким тяжёлым, что впечатывается в пол, и бог воды падает вслед за ним. — В-вы… — Повелитель Вод едва может приподняться, едва дышит. — Что вы — ?! Но тут его взгляд падает вниз, и он замолкает. Его запястье обхватывает плотным кольцом знакомый узор проклятой канги. — Уже две… — Цзюнь У задумчиво оглядывает его с головы до ног. — Как на счёт третьей? Конечно, Повелитель Вод сопротивляется… Щелк! И мир погружается во мрак. — Давай, — ледяным тоном повторяет Цзюнь У, наблюдая за оглушенным, растерянным, едва дышащим Повелителем Вод. — Хочешь выбраться? Конечно хочет — он так отчаянно барахтается. — Ты знаешь, что можешь избавиться от них без моей помощи. Ты знаешь, как. Напоминание заставляет Ши Уду замереть, слепо уставившись во мрак перед собой. Он никогда не чувствовал себя более одиноким, чем в этот момент. Более потерянным. Сложно представить, как можно было жить так восемь сотен лет. И всё же он не произносит нужных слов, он… Выбирает более сложный путь. — …Простите, — хрипит он, ссутулившись. Его голова низко опущена, демонстрируя… покорность. Мучительная пытка для такого гордеца, как он. — Будешь ли ты пытаться снова? Он не успевает ответить — канги затягиваются туже, и он падает на пол, воя от боли. — …Н-нет, — он глотает воздух. Цзюнь У садится на постели, волосы ложатся на его обнаженную грудь. Он ухмыляется, разглядывая Ши Уду, и лунный свет освещает половину его лица. Другая остаётся скрытой во мраке. — Ты можешь избавиться от них сам, — напоминает Цзюнь У, и его губы кривит улыбка. — Но ты ведь не станешь, правда? Иллюзия выхода. — Ты не станешь отказываться от власти и силы, которые я тебе даровал. Цзюнь У не может заковать в канги призрака или смертного. Только бога. И самый простой способ сбежать… Это отказаться от божественности. Это клетка, ключ от которой Ши Уду держит в руках. Он сомневается, что Цзюнь У рассказывал об этой особенности Сяньлэ. Принц выглядит как человек, который отказался бы от божественности сразу же, если бы узнал, что это возможно. Но для Ши Уду это не выход. Он не может уйти. Не может оставить Ши Цинсюаня одного. Никогда. Если он откажется от божественности, придётся всё объяснить, а Повелитель Вод скорее сгинет сам, чем позволит брату тащить на себе груз правды. Скорее сам будет страдать день за днём. Цзюнь У прав. Ши Уду хранит тайны. И не важно, сколько власти и денег накопится в его руках… Такая жизнь никогда не будет привилегией. Щелк! Давление исчезает с его запястья и шеи, свет снова пробирается в его глаза, и Ши Уду жадно глотает воздух, скрючившись на полу, не в силах перестать дрожать. Император наливает себе вина. — Я выполнил каждое обещание, которое дал тебе, — задумчиво говорит он. — Разве нет? Свернувшийся на ледяном мраморе Повелитель Вод не отвечает, не двигается. — Твой брат уже четыре сотни лет ведёт беззаботную, богатую и счастливую жизнь, а твоя репутация безупречна. Богатство. Репутация. Раньше эти вещи так много для него значили. — И после твоей небольшой истерики, — Цзюнь У склоняет голову, потягивая вино. — Ко мне пришло интересное осознание. Ши Уду очень сомневается, что император действительно что-то понял. — Ты знал… — он опирается спиной об изголовье кровати, вглядываясь в темноту комнаты. — …Что я всегда верил в судьбу? В то, что она в силах связать нас на много перерождений вперёд. — Вино в его чаше имеет горький привкус. — Ты в неё веришь? Мысли Повелителя Вод неповоротливые и вязкие, как трясина. Перерождения? — Я живу уже очень долго — дольше, чем любой из вас может представить — и мне действительно доводилось встречать души тех, кого я когда-то знал. Снова и снова, — задумчиво тянет император, покачивая в пальцах плоскую чашу и наблюдая, как жидкость в ней перетекает туда-сюда. По его команде она меняется с вина на воду и обратно. Так легко поддаётся. Светлая, затем тёмная. Горькая, затем сладкая. Обжигающая, затем безвкусная. — Нужно время, чтобы научиться замечать сходства, они едва уловимы. Разумеется, ты не можешь помнить прошлое… но я могу. Если спросить Цзюнь У, он скажет, что некоторые свойства души неизменны. Он убежден, например, что принц Сяньлэ будет упрямцем в любом из своих рождений. — Я не удивлён, что судьба снова вернула тебя ко мне… Его взгляд вновь скользит к скорчившейся на полу фигуре. Волосы закрывают его лицо темной шелковой занавесью. Скрывают глаза. Скрывают широкие плечи мужчины. Теперь так легко представить другое лицо. Другие глаза. Другое тело. — …Я не знаю, о чем вы, — хрипит Ши Уду. Он сорвал голос. — Конечно, не знаешь, — соглашается император. — И от этого становится ещё ироничнее. Теперь его жестокость к юному богу кажется ещё более справедливой. Не удивительно, что тот попытался убить Цзюнь У этим кинжалом. Кинжалом, который она выковала так много лет назад. — Знаешь, я кое-что сохранил, — Император склоняет голову, опустив чашу. — Открой тот сундук и взгляни. Повелитель Вод не двигается, и Император мягким кивком указывает нужное направление. — Давай. — … — медленно и неохотно Ши Уду поднимается на ноги; дрожащие колени едва держат его, но он подходит к массивному древнему сундуку в углу комнаты и открывает крышку. Внутри множество вещей, которые кажутся ему совершенно чужими. Оружие. Древние артефакты, чье название и назначение ему ни за что не угадать. Детская игрушка в виде лисы. И поверх всего этого лежит небольшая деревянная коробка с позолоченными стенками. Под прозрачным стеклом внутри… Бабочка. Серебряная. Её крылья истлели в нескольких местах, несмотря на бережное хранение. Прекрасное создание. Но есть что-то отвратительно, невыразимо печальное в этом зрелище. Оно кажется отражением судьбы Ши Уду. — Первое, что я подарил тебе, — объясняет император. Первый подарок из огромного множества. В конечном итоге она использовала каждый, чтобы причинить ему боль. Превратила в проклятья. Но Ши Уду, разглядывая эту коробку, чувствует совсем иное. Чувствует, что Цзюнь У ошибся. Где-то внутри трещин и темных долин своей души он знает, что это не ему была когда-то подарена распятая под стеклом бабочка. Эта коробка ощущается совершенно незнакомой — холодный, ядовитый вес в его ладонях. Конечно, нельзя узнать свою прошлую жизнь, таковы законы мироздания. Но бывают мгновения, в которых проскальзывает что-то знакомое. Когда ты думаешь, что уже чувствовал, делал, встречал кого-то раньше. Ши Уду уже испытывал эти мгновения. Но никогда не с Цзюнь У, и определённо не с этой коробкой. Хотя, всё справедливо. В конечном итоге, он оказался здесь из-за своих решений. Это был его выбор: подменить судьбу брата чьей-то чужой. Разве нет высшей справедливости в том, что он сам теперь наказан за поступки чужой души? Что им подменили — в особом извращённом смысле — кого-то другого? — Теперь, — Цзюнь У убирает чашу с вином и смотрит Ши Уду в спину. Она вся покрыта синяками. — Возвращайся в постель. На какое-то мгновение повисает неподвижная тишина — и Император улыбается. — Ты слишком умён, мой дорогой. Не притворяйся, что не усвоил урок. Выбор очевиден. Выбора нет. Во всём этом у него никогда не было выбора. Но легче пойти добровольно, чем принудительно. И он идёт. Забирается обратно на эти простыни, в эти руки. Позволяет ему брать и не сопротивляется. Цзюнь У всегда был жадным. Он забирает, и забирает, и забирает. Пока ничего не остаётся. Пока Ши Уду не чувствует себя пустым и онемевшим, внутри и снаружи, — будто гобелен распустили по швам, пока от него не осталась только куча цветных ниток. Когда император снова засыпает, Ши Уду не смеет взять в руки этот кинжал во второй раз. Он не смеет вернуться домой. Ему не хватает духу отыскать то единственное место, где он всегда чувствовал себя в безопасности. Он стоит на улицах Небесной столицы — ночь, и здесь ни души. У него растрепанные волосы и мятые одежды. Всё кажется ему до смешного глупым. Даже по меркам богов, он силён. Его состояние не знает себе равных. Во всех трех мирах можно по пальцам пересчитать тех, кто поднялся выше него. Но сейчас, в его самый темный час… Ему некуда пойти. Он облокачивается на одну из колонн, тянущихся вдоль улицы, и разглядывает запястье. Здесь была проклятая канга. Надо же. Его губы кривит горькая улыбка. Он, один из сильнейших богов, в это мгновение борется с желанием помолиться слабейшему. И всё же… “Думаешь, я стал бы обращаться с Сяньлэ так же, как обращаюсь с тобой?” Недопонимание, вот это что. “Думаешь, он позволил бы себе оказаться в таком положении?” Потому что Ши Уду всегда был гораздо слабее него. Теперь, в тишине, раздумывая о молитве… Ши Уду вдруг слышит молитву Повелителю Вод. Прошло много лет с тех пор, как Ши Уду лично выслушивал верующих, — теперь этим занимаются служащие его дворца. В его голове редко оказывается достаточно тихо, но… “Г-господин Повелитель Вод!” У него сжимается горло. “Умоляю, помогите!” Когда он вообще был в силах кому-то помочь? Какой след он оставил в жизни, кроме череды разрушений? Что он делал, когда не ломал всё вокруг себя? Что хорошего вышло из того, что он когда-то появился на свет? “Не знаю, слышите ли вы меня” — умоляет голос. Голос мальчика, едва вступившего в пору юношества. “Я не… У меня нет денег, но моя сестрёнка — она — !” Повелитель Вод замирает, прислушиваясь. “Я не могу их остановить!” Внизу, в мире смертных, юноша борется изо всех сил. Выворачивается из рук, прижимающих его к земле, пытается выбраться. Пытается добежать до неё. — ОТПУСТИТЕ ЕЁ! — кричит он. — Г-гэгэ! — всхлипывает девочка, белая от ужаса. — П-помоги мне! Они заплатили за переправу на этом корабле несколько недель назад. Собирались бежать от нищеты и разрухи Севера, от надвигающейся войны, которая грозила вот-вот повергнуть их родину в хаос. Они собирались податься южнее, возможно, добраться до Юньмэна и осесть там; в Пристани Лотоса тепло и тихо — лучшее место для его маленькой сестры. Но теперь они, кажется, не доживут. После падения Юнъани в центральных равнинах царит беззаконие, и портовые города — не исключение. Море тоже не безопасно: они были в пути чуть больше дня, а на их судно уже напали пираты. Капитана и команду уже перебили, большинство пассажиров тоже. Но, как часто бывает, они оставили в живых маленькую девочку — единственную девочку на всём корабле. И её брат не может ничего сделать, только смотреть. Он борется изо всех сил, но его держат четверо взрослых мужчин. — ГЭГЭ! — Я… — он давится и дергается, с неба падают первые капли дождя. Шторм в морях видимо и правда начинается внезапно — мгновение назад небо было чистым. — Я ЗДЕСЬ, Я НЕ — он впивается зубами в грязную руку, дергаясь и брыкаясь. — Я ИМ НЕ ПОЗВОЛЮ — ! Но в глубине души он уже знает, что не сумеет их остановить. Он уже помолился всем богам, которых только знал, но ему нечего им предложить — и он сомневается, что хоть один ответит. Тем более вовремя. Один из державших его мужиков сплёвывает, уставившись в темное небо. Там бурлят облака, и море тоже начинает волноваться, вздыматься и раскачиваться под ними. Вот она, непредсказуемая природа океана во всей красе: такой жестокий шторм зарождается у них на глазах буквально из ниоткуда. — Храбрый у тебя братец, — хмыкает мужик, впечатав мальца лицом в доски палубы. — Только силёнок маловато. Ничего он не смо— БУМ! Сверкает молния, и оглушительный раскат грома вторит стукнувшей в борт волне — разбойников сбивает с ног. Падают и те, кто держал девочку. — Что за чертовщина?! БУМ! Всё небо вспыхивает белым, дрожа от мощи удара. В ослепительном свете виднеется человеческая фигура. Человек стоит на носу корабля, и ветер треплет его волосы. — С…скажи-ка… — шепчет один из пиратов своему дружку. — Т-ты видел, откуда он взялся? Незнакомец поднимает лицо, и его сапфировые глаза вспыхивают с каждым ударом молнии. Обычно нет ничего удивительного в незнакомце, пришедшем на звуки драки. Но они на корабле посреди моря. — К-кто — ? Голос, отчётливый, ледяной и низкий, разрезает гул урагана: — Вы смеете нападать на тех, кто молится мне? Испуганный невнятный шепот пробегает по собравшимся пиратам. Бог? Здесь бог? Зачем? Ради пары никому не нужных детей? И кто — ? Хотя они ничего не понимают, девочка вдруг узнаёт бога; она садится, и слезы смешиваются с дождём на её лице. — Г-господин Повелитель Вод! — хрипит она. Мужчины беспокойно мнутся, воздух пропитывается страхом. Это… Повелитель Вод? Девочка, поскальзываясь, бросается к нему и прячется у него за спиной, дрожа как лист на ветру. — Я сказал, — повторяет бог. — Вы смеете нападать на тех, кто молится мне? — Мы… мой господин, мы не знали — ! ТРЕСК! Еще одна молния ударяет в воду неподалеку, на мгновение ослепляя пиратов, а державшие юношу мужчины падают с ног. Оказавшись на свободе, он тут же бросается к девочке и заключает ее в объятия. — Гэгэ! Ши Уду поворачивает голову в сторону портового города. Корабль успел отойти в море на несколько миль, но бог видит его полулунное очертание и мерцание огня в человеческих домах. — …Убирайтесь с корабля. В этом тихом приказе нет злости, и он обращён детям. Старший мальчик смотрит на бога воды, распахнув рот. — Я… Она не умеет плавать, мы — ! — Вы будете в порядке, — тихо отвечает Повелитель Вод, не удостоив их даже взглядом. — Убирайтесь с корабля. Юноша сухо сглатывает. Под ними бушует море, но… Другого выхода нет. Он осторожно пробирается к борту корабля, прижимая к себе сестру, и бросает тревожный взгляд вниз. “Вы будете в порядке.” Он закусывает губу, и девочка дёргает его за рукав. — Мы будем в порядке, гэгэ, — шепчет она. Её трясёт, и она всё очень бледная, но… Их защищает бог. Они перелезают через борт и мягко приземляются на волны внизу. Вода оказывается твердой, как камень. А когда поднимается следующая волна, она увлекает их за собой, стремительно унося обратно к берегу. — М-мой господин, — хрипит один из пиратов, падая на колени. — М-мы не знали — — Разумеется, вы не знали. Ши Уду запрокидывает голову и смотрит в небо. Вот чем люди занимаются, когда думают, что на них никто не смотрит. Когда думают, что могут разрушать и мучить без последствий. Когда знают, что жертва слаба и не сможет оказать сопротивления. Они выпускают на волю самые худшие свои качества. Отсутствие последствий — вот их оправдание. Издевательства и притеснение слабых становятся нормой жизни. Превращаются в закон, в справедливость. Раньше Ши Уду так же оправдывал себя, когда причинял другим вред. И в это мгновение он гадает… Как много детей умоляли об избавлении, но их никто не слышал? Потому что те самые жестокие люди часто сами возносятся и становятся богами. — М-мы не хотели..! БУМ! Раскаты оглушительного грома, кажется, готовы расколоть само небо. Ши Уду все равно, что они там имели в виду. Всё равно, что они хотели и думали. На мгновение пиратам кажется, будто небо стало совсем черным, поглотив весь свет, но это не небо… Это вода. Целая стена воды, и она несётся на них быстрее, чем рулевой успевает среагировать. Волна так высока, что закрывает луну и звезды, утаскивает во мрак — даже вспышки молний больше не видны. Над водой, конечно, раздаются крики и мольбы о пощаде. Эти молитвы намеренно остаются без ответа. Много кораблей пошли ко дну милостью Ши Уду. Он даже не вздрагивает, когда волна обрушивается на него, уничтожая корабль и оставшихся внутри смертных. Не остаётся ничего, кроме мелких щепок, но и они тонут, пожранные глубиной. Течение тянет останки вниз, глубже, глубже, глубже, пока море не смыкается над ними навечно. Волна растворяется в океане, оставив на поверхности воды одинокую фигуру. “Гэгэ?” — раздаётся в личной сети духовного общения обеспокоенный голос. “Ты где?” Повелитель Вод падает на колени, обхватывает голову руками. Буря бушует вокруг него, не собираясь утихать. Она только усиливается, превращаясь в небольшой ураган — отражение бушующей внутри Ши Уду стихии. Он не может вернуться домой. Не может вырваться на свободу. Не может сказать правду. ТРЕСК! С берега двое детей наблюдают за вспышками молний. Ши Уду стискивает голову в руках, молясь, чтобы тонущие пираты наконец заткнулись. Перестали кричать, умолять и плакать. — ОТПУСТИ МЕНЯ! Они уже мертвы, почему они никак не перестанут — ? — ПОЧЕМУ ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ОСТАВИТЬ МЕНЯ В ПОКОЕ?! О. Это он. Он кричит, умоляет и плачет. Дети на берегу не могут из-за шторма рассмотреть спасшего их бога. Воющий ветер и жестокие волны уносят его всё дальше — ледяные слова и снисходительные взгляды, обретшие физическое воплощение. “Ши Уду хранит наши тайны.” Это не так. Ши Уду хранит секреты Цзюнь У. И сейчас, в одиночестве, посреди шторма, он больше не знает, что именно защищает. Не себя. Не Ши Цинсюаня. Но в тот день, когда он ясно увидит прутья своей клетки, в тот день, когда он отыщет ключ… Будет уже слишком поздно. И Повелитель Вод утонет.

***

В этот раз, спускаясь с Небес, Се Лянь умудрился больше не врезаться ни в одно облако. Хитрость в том, чтобы контролировать позу, в которой летишь, — тогда и без зрения можно обойтись. И все равно он оказывается не там, где планировал: вместо поля за Монастырём Водных Каштанов он приземляется… на горе. Очень знакомой горе. Прошло больше восьми столетий, но он узнаёт её по запаху деревьев и вкусу воздуха. По знакомым руинам, которые попадаются ему на пути. Гора Тайцан. Он уже много лет не возвращался сюда. Раньше, в первые годы после изгнания, он частенько сюда наведывался, потом стал приходить реже и реже. Последний раз он бывал здесь ещё до своего злополучного заключения в гроб три столетия назад. Знакомая дорога успела зарасти. Ему приходится прорубать себе путь Фансинем, срубая поросль и лианы на пути наверх. Отчасти он даже рад, что не может видеть руины монастыря и своего величайшего храма. Не потому, что он так и не смирился с утратой статуса и положения — Небеса, Се Лянь принял всё это очень давно. Но он помнит, как гордился им отец, когда храм только построили. И именно эта гордость, переходящая в разочарование, ранила его больше всего. Среди руин и сорной травы прячется колодец. Давно высохший и заброшенный — вряд ли стоящая внимания находка. Во всяком случае для тех, кто не знает, что скрывается под ним. Перекинуть ноги через борт и соскользнуть в туннель — проще простого. Его сапоги с тяжелым стуком ударяются о грязь, и едва он опускается на дно, как протягивает ладони, прижимает их к сырым кирпичам, пока не находит… А, вот и ручка. Дверь открывается с тяжелым скрипом, потревожив в темноте слои пыли. Если бы кто-то узнал, что здесь, под горой Тайцан, находится мавзолей правящей семьи Сяньлэ, его давно бы уже разорили… Но инкрустированные в потолки алмазы и изумруды всё ещё на месте. Погребённые здесь правители всё ещё облачены в дорогие шелка и регалии, которые носили при жизни. Се Лянь странно чувствует себя в этом месте — будто ступает через эхо жизни, которая больше не принадлежит ему. Наследный Принц Угодивший Богам кажется выдуманным персонажем. Красивой, идеальной легендой, которой с восторгом внимают люди… Чем-то ненастоящим. Не имеющим к нему отношения. В самом конце длинного ряда захоронений находится усыпальница Короля и Королевы Сяньлэ. Бог опускается в ней на землю, подтянув ноги к груди. — …Здравствуй, мама, — бормочет он, уткнувшись подбородком в колени. — Здравствуй, отец. Иногда ему кажется, что они все ещё где-то в темноте за его спиной. — Простите, что ничего не принёс, — он крепче обнимает свои колени. — И что пропал так надолго. Конечно, обычно сыновья не живут настолько дольше своих родителей, но всё же… Целых три столетия… Какое неуважение. — …Я снова вознесся, — Се Лянь знает, что им бы понравились такие вести, и старается начать с хорошего. — В третий раз должно повезти, так ведь? Се Лянь закусывает губу и склоняет голову набок, пока не прижимается щекой к коленке, обнимает себя теснее, становясь ещё меньше. — Я теперь гораздо лучше со всем справляюсь, — неуверенно добавляет он. — Я хорошо ем, так что не беспокойтесь. Недавно встретил Му Цина и Фэн Синя, у них всё хорошо. Он знает, что матушка была бы рада об этом услышать. Она всегда очень радовалась их дружбе, даже под конец она… Се Лянь делает глубокий вдох. — …Ещё я снова встретил Ци Жуна, — бормочет он. Принц уже приходил сюда с признанием, он рассказал, как поступил с Ци Жуном. Он не стал просить прощения тогда, не станет и теперь — даже если нужно, он не сможет заставить себя искренне раскаяться. — …Он совершил много дурного, — признает принц, глядя в сторону могилы матери. — И теперь я не знаю… как мне с ним быть. Не знаю… что мне делать. Конечно, они не могут ему ответить: души его родителей давно вступили в цикл перерождений и не могут его услышать. Но всё же визиты сюда приносят особое утешение — тут он может говорить обо всем, что его беспокоит. Представлять, что кто-то слушает. Как более искренняя форма молитвы. Когда-то были те, кто готов был сидеть и слушать, как принц говорит, — но те времена давно прошли. Теперь даже это кажется неплохим разговором по душам. Пока он вдруг не слышит… что-то. Тихое сопение. Доносящееся… …из могилы его матери. — … — его сердце пропускает удар. — …Мама? Тысяча недоверчивых вопросов успевает пронестись в его сознании за одно мгновение, но... Чем дольше он прислушивается, тем сильнее что-то обрывается в груди. Кто-то дышит внутри гроба. Он слышит сердцебиение — тихое, но быстро-быстрое, как у маленького кролика. До смерти напуганное. Эти всхлипы и удары сердца… Они принадлежат ребенку. Но что живой, дышащий ребенок делает в могиле матери Се Ляня? Неужели здесь расхитители могил? Но зачем им брать с собой маленького ребенка? Затем краем глаза бог вдруг видит знакомую ауру, которая объясняет всё. Она светится ядовито-зелёным. …Это он. — …Тебе здесь не рады, — голос у Се Ляня низкий и ледяной. Это усыпальница правящего рода Се — семьи, к которой Ци Жун теперь не имеет никакого отношения. — Зачем ты пришел? Тишина, затем ядовитый ответ: — Выказать дань уважения людям, которые меня вырастили, конечно же. Низкий звук отвращения сворачивается у Се Ляня в горле. “Вырастили” — это преувеличение. Они кормили и одевали его, дали крышу над головой. Они неплохо относились к Ци Жуну, но они не были его родителями. — И ради этого ты притащил сюда смертного ребёнка? — бормочет принц, пойманный где-то между раздражением и усталостью. — Что ты планируешь сделать с ним? Съесть? — …Может быть, — Ци Жун растягивает слова. Голос у него чужой — наверняка того смертного бедолаги, в которого он вселился. — Детки иногда бывают полезными, знаешь ли. — И ты затолкал ребёнка в гроб, — констатирует Се Лянь с нескрываемым отвращением. — Неужели ты в какой-то момент решил, что раз добра из тебя все равно не выйдет, следует постараться стать как можно хуже? Следует пораженная тишина, затем — безумное хихиканье. — Знаешь, — ухмыляется Ци Жун, наблюдая за Се Лянем; принц полез открывать саркофаг, чтобы достать из могилы ребёнка. — Мне даже льстит, что никто другой не видит тебя таким. Только для двоюродного брата ты открываешь своё истинное лицо! Конечно, Се Лянь знает, о чём он. О той части бога, которая всё ещё полна ненависти, самодовольства и жестокости. Хотя он не знает, стоит ли считать жестокостью его поступки по отношению к самому Ци Жуну: ни в жизни, ни в смерти зелёный демон не был способен чувствовать и мыслить, как настоящий человек. Он всегда таким был. Но когда он достаёт ребенка из могилы матери, то чувствует, как эта сторона вырывается на поверхность. Выходит так же быстро, как и прячется. Потому что… Внутри гроба было слишком много свободного пространства — ребенок не должен был так просто уместиться там. Се Лянь чувствует, как к нему подкрадывается истина, как постепенно зарождающееся осознание начинает покалывать загривок. Но бог не хочет ему верить. Каким бы ужасным Ци Жун ни был, Се Ляню хочется верить, что на такое он не способен. Когда он спрашивает в первый раз, у него спокойный голос. — …Где тело моей матери? За вопросом следует тишина, и её Се Лянь ещё может вынести. Но затем у Ци Жуна вырывается омерзительно радостный смешок, и бог срывается: — …ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С ЕЁ ТЕЛОМ?! Ребёнок на его руках вздрагивает и отшатывается, и Се Лянь борется с собственным безразличием, прежде чем поставить его на землю и вновь обернуться к Ци Жуну, дрожа от ярости. — И чего ты разорался! Тетушка всё ещё здесь, только… в другом виде! — Ци Жун заливается визгливым смехом. Се Лянь не хочет знать, что он имел в виду; его подташнивает от собственной догадки, но он должен проверить. Узнать наверняка. На дне саркофага лежит мягкий прах, Се Лянь касается его кончиками пальцев. В его сознании вертится единственная мысль… — Она была добра к тебе. Так и есть. Правительница Сяньлэ была милосердна к Ци Жуну, вряд ли кто-то за всю жизнь был с мальчиком нежнее. Она никогда не кричала, никогда не обращалась с ним несправедливо. И вот как он ей отплатил. — …Помнишь, что ты сказал мне? — тянет Ци Жун. Он стоит у стены и с наслаждением смотрит на каждый отблеск боли и гнева на лице Се Ляня. — В тот день когда убил меня? Се Лянь склоняет голову, стиснув зубы. — Ты сказал, что она никогда не любила меня. Что она была добра ко мне из чувства вины, — Ци Жун постукивает пальцами по подбородку. — Получается, я должен ненавидеть её за притворство. Но Се Лянь знает, что он поступил так не поэтому. Ци Жун не питал к матери Се Ляня ненависти, а даже если так, он не стал бы тревожить её прах чтобы отомстить ей. Потому что она мертва. Нет, он… Он сделал это, чтобы ранить Се Ляня. Потому что он хотел отобрать у бога всё, даже тело, которому можно совершать подношения. — …Сравнение с отцом, — бормочет Се Лянь, не поднимая взгляда от могилы. — Сильно тебя задело, так ведь? Ци Жун бледнеет, потом его лицо кривится от гнева. — Думаешь — ?! БАМ! Удар впечатывает его в стену так стремительно, что призрак не успевает даже дёрнуться. В этот раз он носит смертную оболочку, так что по его подбородку тут же начинает струиться кровь. — Ты слишком слаб, чтобы причинить мне боль напрямую, — рычит Се Лянь, схватив демона за воротник. Он всегда был таким. Как шакал, который нападает на уже ослабевшую добычу и не брезгует падалью. Слабак и трус. — И вот как ты решил отомстить мне? Осквернил могилу собственной тётушки. И из-за чего? Злости? Будто у Ци Жуна было право таить на неё обиды. Посмешище. Се Лянь заносит кулак и бьёт снова, потом ещё и ещё. Бьёт, пока Ци Жун не заходится булькающим смехом, пока он не обмякает у стены, по-детски хихикая, пока ребёнок за спиной Се Ляня не бросается к нему с криком… — Н-НЕ БЕЙ МОЕГО ПАПУ! Тогда Се Лянь понимает, зачем демон нацепил человеческую кожу. Просто настолько же, насколько больно. (Так больно, что Се Лянь едва может дышать.) И он всё равно смеётся. Неважно, сколько раз Се Лянь бьёт его. Неважно, сколько ярости он вкладывает в каждый удар. — Д-дошло наконец?! — ПАПА! Он не может остановиться. Не может, не станет, он… — ТЫ ВСЕГДА ТАКИМ БЫЛ! — насмехается Ци Жун, обнажая окровавленные зубы. — ДАЖЕ КОГДА ВСЕ ВОКРУГ СЧИТАЛИ ТЕБЯ ИДЕАЛЬНЫМ, Я ВИДЕЛ ТЕБЯ НАСКВОЗЬ! Его зубы клацают друг о друга, и… Се Лянь больше не может всё это слушать. Его рука, сжимающая Фансинь, поднимается сама собой, и сиплый смех демона становится лихорадочным и безумным: — ХА! ХАХА! А Я ГОВОРИЛ! ГОВОРИЛ! МОЙ ЦАРСТВЕННЫЙ БРАТ — ЧУДОВИЩЕ, КАК И Я! Он не станет. — НЕ УБИВАЙ МОЕГО ПАПУ — ! Не станет. — ДОВОЛЬНО! Се Лянь знает, что они оба — тот, кого Ци Жун сначала фанатично превозносил, а после столь же фанатично ненавидел — Они оба не существуют на самом деле. Это все притворство, ложь, игра — иллюзия совершенства. Но… “Когда я говорил, что ты должен быть идеальным?” ЛЯЗГ! Наконец, меч обрушивается вниз. Но память — забавная штука. Со временем многое забывается, и ты учишься ей не верить. Что может быть надёжнее настоящего? Но иногда воспоминания оказываются честнее всего. Иногда внутри воспоминания… Мы наконец понимаем, кто мы есть.