Прежде чем я проснусь

1

      Шорох.       Тони останавливается. Звук привлекает его внимание, потому что вокруг никого нет. Тишина, как в склепе.       Тишина и холод.       Шорох повторяется, ещё и ещё, затем раздаётся глухой удар. Как будто что-то упало с большой высоты. Наполненный под завязку вещмешок или ещё что. Удар раздаётся одновременно с болезненными стенаниями и звонким дребезжанием, которое эхом отслаивается от высоких стен переулка. Тони не планировал задерживаться, он и так припозднился, но идёт проверить. Может быть, кому-нибудь нужна помощь. Если можешь помочь, то помоги. Не проходи мимо. Ма всегда говорила так.       Это не выбор, а обязанность. Будь хорошим. И подавай хороший пример, ты ведь старший.       Он не глуп.       Если что-то пойдёт не так, он сможет за себя постоять. Ты тщательно проследил за этим.       Тони, скользя из тени в тень, крадётся бесшумно, как кошка. Вести себя как можно тише — первое, чему ты научил его.       Второе — никогда не недооценивать противника.       Противник может выглядеть безобидно или дружелюбно, но таить в себе смертельную опасность. Ты приводил тому дюжину примеров, и все они — из твоей жизни. Это могло только ужасать, и Тони в полной мере испытывал ужас, стоило только подумать об участи, выпавшей на твою долю. Тони старался не думать об этом часто, но не мог перестать. Стоило бы и вовсе выбросить мысли об этом из головы, но тщетно — несмотря на все старания, они оставались в его голове, гудели, зудели, напоминали о себе каждую минуту. Тебе это было знакомо. Поначалу ты тоже чувствовал себя подобным образом. Сейчас ты был спокойнее: свыкся. О некоторых ужасах напрочь забыл и не мог вспомнить. Иногда тебе казалось, что это было даже благословение. Конечно, ты ошибался. Это было хуже самого настоящего кошмара, а ты знаешь в них толк.       Тони крадётся, попутно прислушиваясь к тому, что происходит там, глубоко во мраке кирпичных стен. Ему кажется, что переулок пуст, но затем он вновь слышит болезненные стенания. На этот раз они тише. Кто-то не хочет, чтобы его услышали. Или вообще заметили. Тони не сказал бы, что у кого-то это получается.       Тони вглядывается во мрак переулка. Под пожарной лестницей на стене кирпичного жилого дома он замечает что-то. Это что-то похоже на человеческую фигуру, привалившуюся к стене, будто изломанная кукла; рядом с ней Тони замечает на чём-то отблеск света уличного фонаря, установленного неподалёку от выхода из переулка. Отблеск заметный, как пламя костра в кромешной темноте. Если кто-то хотел остаться незамеченным, он плохо постарался; ты был бы недоволен.       Человеческая фигура с трудом шевелится — отблеск сразу же исчезает, — после этого она замирает.       Тони подходит ближе.       Он так же тих, как и раньше, и ничем не выдаёт своего присутствия, кроме бесшумной мягкой поступи, но человеческая фигура замечает его присутствие, что прежде получалось только у тебя, и неожиданно дёргается, словно совершает свой последний рывок.       БЕЙ ИЛИ БЕГИ, понимает Тони.       Человеческая фигура сделала свой выбор — бить.       В каких-то жалких нескольких дюймах от головы Тони что-то со свистом пролетает мимо (если бы в него попали, он был бы уже мёртв), и человеческая фигура обессиленно заваливается набок, как сбитая с полки игрушка. В следующее мгновение раздаётся лязг; он кажется оглушительным в ночной тишине.       Тони оглядывается через плечо. Ближе к выходу из переулка, где света фонаря уже вполне достаточно, чтобы рассмотреть что-либо, он видит нечто круглое. В центре горит белая звезда на голубом фоне. Тони шокированно округляет глаза, понимая, что это.       Он резко оборачивается и, глядя на человеческую фигуру, прячущуюся в темноте, догадывается, кто находится перед ним.       Это Капитан Америка.

2

      Ты не отрываешь взгляда от часов.       Тик-так, тик-так,       ТИК-ТАК.       Время идёт очень медленно. Кажется, что стрелки на часах совсем не двигаются.       Уже начало третьего ночи, когда Тони возвращается. Ты, конечно же, не спишь и ждёшь его в гостиной, тут же поднимаясь на ноги, как только слышишь, что входная дверь открывается.       Тони смотрит на тебя — решительно, тем не менее невинно. Он знает, как действует на тебя этот взгляд.       Ты выглядишь очень злым (злость тебе привычна, но ты никому не признаёшься в этом—       признаваться некому).       Тони шестнадцать, и он считал себя уже взрослым и самостоятельным. Тебе тридцать четыре (кажется?..), и ты не находил себе места от беспокойства. Тони не предупреждал тебя, что задержится, — даже не оставил записки, чтобы ты не волновался, а ведь вы договаривались. Тони дал тебе СЛОВО. Неужели его слово ничего не стоило?       Ты зол.       Конечно же, ты невероятно зол. Тони уже не стоит удивляться этому так искренне, он ведь знаком с тобой почти половину своей жизни.       Ты смотришь на Тони тем пристальным взглядом, который способен выпотрошить душу. Обычно ты удостаивал Тони таким взглядом, когда тот сильно провинится.       Тони не считал себя провинившимся. Он считал, что ты слишком драматизируешь, но не говорил об этом вслух. Он догадывался: твоя реакция будет странной. Тони мог бы к этому привыкнуть, если бы твоё поведение было предсказуемым, но невозможно угадать, какое слово в следующий раз вызовет подобную странную реакцию — в тебе будто щёлкает тумблер, который выключает тебя на время. Ты перестаёшь двигаться, моргать; почти перестаёшь дышать. Это пугает. Страшно,       господи,       как же СТРАШНО—       — Я знаю, — начинает Тони прежде, чем ты успеваешь открыть рот и сказать хоть что-нибудь, — что ты волновался и что меня ждёт долгий разговор, но сначала, пожалуйста, помоги. Там человек сильно ранен.       Тони умоляюще смотрит на тебя, и ты тяжело вздыхаешь, не в силах сопротивляться. Это же Тони. Ты не можешь ему отказать, и Тони слишком часто стал этим пользоваться.       Мария предупреждала, что именно так и будет.       Ты думал, что будешь держать ситуацию под контролем. Это было очень наивно с твоей стороны.       — Ладно, — ты киваешь и сразу же отводишь взгляд.       Ты не можешь долго смотреть Тони в глаза: они были у него такие же, как у его отца. Тёмно-карие, как горький шоколад.       Ты сдаё—              ты можешь умереть, но даже не думай сдаваться, С—              Ты уступаешь.       — Где он?       Тони говорит следовать за ним, и ты послушно идёшь следом.       Ты не знаешь, как этому можно сопротивляться.              Тони отводит тебя за угол дома — к мужчине, который сидит на газоне, привалившись спиной к стене. Мужчина прижимает руку поперёк живота — по ткани его костюма в этом месте расползается больше всего пятен крови, выглядящих бездонно чёрными в темноте, — и хрипло дышит, его лицо искажается гримасой боли; глаза закрыты.       Ты, вглядываясь, замедляешь шаг по мере того, как приближаешься к раненому мужчине.       Что-то не даёт тебе покоя; и дело не в темноте, которая теперь окружала вас со всех сторон, как будто изолировала от остального мира, и дело точно не в холоде, который чувствовался даже сквозь плотный слой одежды — последнее неудивительно: ты постоянно мёрзнешь, словно твои кости и внутренности состоят из кромешного льда.       Дело в том, что чем ближе ты подходишь к раненому мужчине, тем явственнее ощущаешь, как тебя тошнит, а внутри всё завязывается в тугой узел, будто ты выглядываешь из окна поезда, несущегося на всех порах в бездну, и осознание того, что это конец, сваливает тебя с ног одним крепким ударом — ты не в силах пошевелиться, не в силах это предотвратить. Но—       Нет, нет       НЕТ       я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ       пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА—       СТИВ!              (Стив?..)              Ты зажмуриваешься, ожидая, когда приступ пройдёт, а потом идёшь дальше, заставляешь себя идти дальше, но всё равно замираешь в шаге от этого мужчины — ты словно врезаешься в невидимую стену, не подпускающую ближе, — пока Тони в одиночку пытается поднять его на ноги.       У Тони ничего не получается. Это неудивительно, потому что мужчина намного больше него. Тони ведь ещё юноша, а не улучшенный сывороткой суперсолдат.              оно — наше совершенное творение.              Ты не веришь своим глазам.       — Это Капитан Америка?       Капитан Америка, который, вообще-то, был объявлен вне закона как чрезвычайно опасный преступник.       За поимку Капитана Америка назначено крупное вознаграждение, за ним охотятся не только госслужбы, но и наёмники, и Капитан Америка сидит на вашем газоне и истекает кровью, а Тони помогает ему встать, чтобы отвести в ваш дом и там, судя по всему, обработать раны.       Позаботиться о нём.       Позаботиться о человеке, которого раньше ты был бы вынужден выследить и взять под стражу. Или сразу устранить — это зависело бы от приказа.       ПРИКАЗЫ.       Ты ненавидишь приказы, но никто не подчиняется приказам лучше тебя. Это тоже пугает. В повседневной жизни ты не всегда ощущаешь себя настоящим человеком, а подчиняясь приказам, ты и вовсе перестаёшь быть похожим на него.       Капитан Америка издаёт низкий, болезненный стон, когда Тони неудачно обхватывает его за талию, стараясь поднять. Ткань костюма поперёк живота темнеет, сильнее пропитываясь кровью. Ты, замерев, смотришь на это.       Ткань костюма СИНЯЯ, и она в КРОВИ. Так много крови, и у тебя не осталось сил, чтобы остановить её, нужно, нужно остановить, здесь холодно, ты потерял много крови, ты умрёшь, умрёшь умрёшь—       Нужно что-то делать.       Ты не способен ничего с этим поделать. Ты даже не способен пошевелиться.       — Это — Стив Роджерс, и ему нужна помощь, — поясняет Тони и переводит на тебя взгляд. — Помоги его поднять, — говорит он, и это удивительно: Тони упрямый юноша и редко просит о помощи. Видимо, сейчас всё действительно плохо. — Его нужно отвести в дом и что-то сделать с его ранами.       Ты, не шевелясь, словно твои ноги приросли к земле, стоишь на месте, и тогда Тони добавляет своим самым жалобным голосом:       — Он может умереть, если мы ничего не сделаем. Пожалуйста, Ба—       Ты не слышишь просьбу. В твоей голове звучит только «УМЕРЕТЬ». Он может умереть.       Мёртвый Капитан Америка.       Мёртвый Стив.       Но со Стивом всё в порядке, но—       Нет, нет       НЕТ       я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ       пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА—       СТИВ!       (Ты умрёшь, умрёшь умрёшь).       Не дожидаясь твоего ответа, Тони вновь пытается поднять Капитана Америка на ноги, закинув его руку себе на плечи.       Плечи Тони кажутся невероятно тонкими и хрупкими по сравнению с плечами Капитана Америка.       Тони кажется маленьким мальчиком по сравнению с Капитаном Америка. Глупым маленьким мальчиком, потому что никто не решился бы подойти к Капитану Америка ближе, чем на пушечный выстрел.       Разве это не кажется тебе знакомым?       Глядя на тщетные попытки Тони, ты зло чертыхаешься под нос.       — Где ты его только нашёл?       Тони поджимает губы, отводит взгляд. Ты знаешь, он не хочет отвечать, тем не менее ты слышишь ответ:       — Он упал мне под ноги, когда я возвращался со свидания.       Ты бросаешь на Тони недовольный взгляд, а твой голос строг, когда ты говоришь ему, что вас ждёт очень долгий разговор. Тони, усмехнувшись, кивает. Он прекрасно об этом знает.       Он прекрасно знаёт всё, что ты собираешься сделать или сказать, или подумать.       Тони прекрасно умеет читать людей, они для него — открытые книги. Ты предпочитаешь так думать, потому что другой вариант неудобен для тебя. Он пугает. Он заставляет задуматься над тем, реально ли происходящее вокруг тебя. Ты догадываешься, каков будет правильный ответ на этот вопрос, и он тебе не нравится.       Ты, превозмогая себя, подходишь. Делаешь отчаянный рывок изо всех сил, будто он последний, и шаг — получается так легко и быстро, словно кто-то освободил тебя от оков, удерживающих на месте, и толкнул в спину.       Оказавшись близко к Капитану Америка, ты опускаешь взгляд и смотришь на него.       (На самом деле, всё это время ты смотрел на него, только на него — ты не мог отвести от Капитана Америка взгляд, остальное попросту перестало существовать).       Вблизи он выглядит ещё дерьмовее, чем это кажется издали; ему не помешала бы профессиональная медицинская помощь, но Капитан Америка объявлен в розыск, так что соваться в госпитали не лучшая идея.       Что будет, если ТЕБЯ увидят с ним?       (Начнётся паника, тебя попытаются схватить. Ты этого хочешь?       Конечно ты этого не хочешь.       Ты не можешь).       Капитан Америка приоткрывает глаза, когда Тони мягко трясёт его за плечи и зовёт по имени. Он смотрит на Тони, склонившегося над ним, и его взгляд расфокусированный, ничего не понимающий. Ты уверен, что скоро Капитан Америка потеряет сознание, и нужно поторопиться, если вы всё ещё хотите ему помочь.       Ты протягиваешь руку к Капитану Америка — на секунду тебе кажется, что ты видишь перед собой маленького тощего мальчишку, и это вводит в ступор. Ты опять замираешь, медлишь, но стоит моргнуть, как вновь перед глазами оказывается раненый взрослый. Это приводит тебя в чувства.       Опомнившись, ты ловишь на себе пристальный взгляд Тони. Ты думаешь, он тебе что-то сказал, но ты не переспрашиваешь, только киваешь и перекидываешь левую руку Капитана Америка свои плечи, помогая поставить его на ноги, а потом, ощутив своим боком бок Капитана Америка, сразу же замираешь обратно.       ТЁПЛЫЙ.       Капитан Америка источает тепло, и ты чувствуешь это.       Ты не двигаешься с места, прижимая Капитана Америка к своему правому боку и впитывая его тепло в себя. Ты был лишён этого долгие, долгие годы. Десятилетия?..       Неожиданно ты отмираешь.       Тони позвал тебя по имени — ты не разобрал этого, но услышал его голос и откликнулся. Тебе понадобилось несколько секунд, чтобы кивнуть и возобновить шаг.       Капитан Америка болезненно втягивает воздух сквозь сжатые зубы; его тело тяжёлое и горячее. Ты надеешься, что Капитан Америка не подцепил инфекцию, иначе это может обернуться проблемами, справиться с которыми вам будет не под силу — теперь, держа Капитана Америка в своих руках, ощущая его физически, ты испытываешь странную потребность спасти его. Эта потребность кажется тебе неестественной, нелогичной, но противиться ей уже невозможно.       Капитан Америка рвано дышит и, когда идёт, прихрамывает на левую ногу. Ему тяжело, и ты, стараясь подбодрить, говоришь:       — Мы почти добрались, потерпи.       Капитан Америка распахивает глаза и неуклюже, но целеустремлённо, словно от этого зависит его жизнь, поворачивает голову влево и смотрит на тебя. Подбородком он почти касается груди, но сейчас его взгляд хотя бы более осознанный, чем раньше, когда Капитан Америка смотрел прямо на Тони, но при этом как будто не видел его.       Капитан Америка что-то благоговейно шепчет себе под нос, и этот голос—              БАК!—              Тони недоуменно смотрит на тебя и зовёт, повторяя за Капитаном Америка одними лишь губами.              Нет, нет нет       НЕТ       БАК!—              Лишь после этого ты понимаешь, что Капитан Америка произносит твоё имя, но это лишь больше сбивает с толку.       Ты решаешь пока что не спрашивать, откуда Капитан Америка знает тебя. Как бы тебе ни хотелось это выяснить, сейчас было важно другое.       — Да, Стив, — ты подыгрываешь. — Сможешь пройти ещё немного?       — Постараюсь.       Ты и Тони, поддерживая с обеих сторон Капитана Америка, который лишь на чистом упрямстве и силе воли переставляет ноги, ведёте его в дом.       Когда вы переступаете порог и Тони закрывает за вами дверь, ты понимаешь: ВСЁ. Назад дороги нет.       А впереди одна лишь неизвестность, но позади темнота; и что лучше?       Ты уверен, от Капитана Америка будут одни только проблемы, уверен, это событие перевернёт твой привычный уклад, возможно, это перевернёт весь твой мир.       (Ты готов к этому?       Ты к этому не готов. Если бы это зависело от тебя… но от тебя ничего не зависит. Зависимый только ты).       Так что, может быть, было бы лучше, если бы Капитан Америка сейчас всё же умер — ты сможешь незаметно избавиться от тела. Это будет непросто, но ты знаешь, что справишься. Тебе уже приходилось заниматься подобной работой. Нередко.       Подумав об этом ещё немного, ты понимаешь, что это неправильно.       Капитан Америка не должен умирать. Почему — ты не можешь сказать. Ты не знаешь. Не знаешь, зачем нужно было хватать щит; зачем нужно было идти на детскую спортивную площадку; зачем нужно было влезать во все драки и стычки, коих было бессчётное количество.       В твоей памяти много дыр.       Вы укладываете Капитана Америка на диван, и Тони бежит за аптечкой, пока ты разрезаешь окровавленный и местами порванный костюм Капитана Америка, чтобы добраться до его ран. Ты боишься прикасаться к нему, но выбора нет. Никого другого рядом нет.       Ты не доктор, но раньше ты часто имел дело с пулевыми ранениями, так что извлечь пули из тела Капитана Америка и правильно обработать после этого раны не составляет для тебя проблем: ты знаешь, что нужно делать, а Тони будет тебе ассистировать. Всё получится.       Пока вы занимаетесь ранами, Капитан Америка, словно обезумевший, шепчет твоё имя (его сложно разобрать, порой ты слышишь лишь шум, угадывая отдельные буквы, но они никак не сольются в единое слово) и старается не сводить с тебя глаз, как будто сильно изголодался по твоему присутствию; но минута за минутой силы медленно покидают его, оставаться в сознании становится сложно, и Капитан Америка, вконец обессилев, поддаётся усталости: сначала закрывает глаза, а потом перестаёт и шептать.       Закончив, под полный тревоги взгляд Тони ты прощупываешь пульс на шее Капитана Америка — слабый, но ровный, как удары метронома. Может быть, всё обойдётся.       Суперсолдаты — крепкие парни.       Ты это знаешь.

3

             Говорить начинает Тони. Он всегда поступает так, когда чувствует себя неуверенно или испытывает давление, считая, что нападение — лучшая защита.       Тебе неизвестно, кто его этому научил, но это точно был не ты. Ты, в принципе, говоришь мало. Порой ты не можешь вытолкнуть из себя слова, даже если испытываешь необходимость что-либо сказать, как будто кто-то или что-то зажимает твой рот ладонью, не позволяя говорить. Подсознательно ты чувствовал, что так было не всегда, но поделать с этим ничего не мог. Ты старался, но что-то было сильнее.       — Так, значит, ты знаком с Кэпом. Почему ты не говорил об этом? И почему меня с ним не познакомил? — Тони корчит обиженную гримасу и говорит, упрекая: — Ты ведь знал, что я хотел с ним познакомиться. Это какое-то наказание? Могу поспорить, что это наказание. Только ты не учёл одного: я ничего не сделал. Ни-че-го.       Ты можешь с этим поспорить (Тони неуёмный, он всегда делает что-то: порой полезное, порой нет), но не в этот раз. Если вы начнёте спорить, он найдёт способ уйти от ответа на вопрос, который мучает тебя с тех самых пор, как ты услышал, что Тони был с кем-то на свидании.       Ты не помнил, чтобы Тони тебе когда-либо говорил, что встречается с кем-то; и дело не в том, что ты успел забыть об этом.       Дело в том, что Тони просто не потрудился рассказать об этом, и ты не понимаешь почему. Разве это та вещь, которую нужно держать в тайне? Только если—       — Я не знаком с Капитаном Америка, Тони, — твой голос ровный, холодный. — Он обознался. С кем у тебя было свидание?       — С одной девушкой, — Тони отмахивается, и ты испытываешь облечение от такого ответа. — Кэп — обознался? Что-то не верится: у него идеальная память, и, если он ведёт себя так, как будто знает тебя, значит, он действительно знает тебя, а ты — его. Можешь не отпираться.       Ты не отпираешься, но твёрдо повторяешь:       — Я его не знаю.       Ты сомневаешься, что между тобой и Капитаном Америка есть что-то общее, что позволило бы вам знать друг друга, стать друзьями.       Тони прищуривает глаза и со скепсисом смотрит на тебя. Взгляд Тони острый, проникающий прямо в душу, — он вновь напоминает о Говарде, — но тебе скрывать нечего, ты говоришь искренне, потому что не можешь иначе. Ты не знаешь Капитана Америка.       Или не помнишь его.       Ты знаешь, что забываешь некоторые вещи независимо от того, насколько сильно стараешься их помнить. Иногда тебе кажется, что со временем ты начинаешь вспоминать что-то, но стоит только сосредоточиться на этом, как все воспоминания исчезают — словно кто-то выключает свет в комнате и становится темно, а потом становится ещё и холодно. И если допустить, что Капитан Америка всё же говорил правду и вы знакомы, то почему он не показывался раньше, почему не поддерживал связь? Может быть, он помог бы восстановить в памяти некоторые события прошлого. Ты был бы безумно за это благодарен. Вернуть себе воспоминания ты хотел так же сильно, как обеспечить благополучие Тони.       Пока что тебе не удалось ни то, ни другое; но ты делаешь всё, что в твоих силах, чтобы исправить это, однако не помогают даже записи. Каждый раз, как карандаш оказывается в твоей руке, ты понимаешь, что не знаешь, как им пользоваться, забываешь, как выводить буквы, а если всё-таки вспоминаешь, то непременно сомневаешься, на каком языке ты должен писать.       Тони был убеждён, что Капитан Америка хороший человек, подающий пример всем остальным, но ты видел картину иначе, словно смотрел в искажённое зеркало, и на этот раз у тебя даже были доказательства, что Тони ошибался.       Мог ли хороший человек, каким Тони видит Капитана Америка, оставить своего друга в беде? Позволить ему испытывать страдания? Ведь ничего, помимо страданий, беда тебе не причиняла, а Капитан Америка, судя по всему, считал тебя своим другом.       Судя по тому, как Капитан Америка вёл себя, увидев тебя, друзья — меньшее из того, кем вы могли бы приходиться друг другу.       — Что за девушка?       — Ты её не знаешь, и я хочу, чтобы это так и оставалось.       — Тони.       Такой ответ тебя не устраивает.       — Что? Я серьёзно. Если вы встретитесь, ты обязательно напугаешь её, и всё — я её больше никогда не увижу.       Ты скрещиваешь руки на груди, одновременно с этим незаметно обнимая себя, потому что тебе всё так же холодно, как и раньше, когда вы были на улице. Ты заставляешь себя поверить, что это помогает.       Заставлять себя неново.       Тони, не дожидаясь какого-либо ответа, добавляет:       — Ты даже не представляешь, каким пугающим можешь быть.       О, ты представляешь. Во всевозможных красках.       Ты отчётливо помнишь страх в глазах людей, которые тебя когда-либо встречали. Это касалось даже тех, кто встречал тебя в первый раз.       В первый и последний, если быть точным.       беги. уходи.       пожалуйста, уходи, ты ведь можешь.       пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста пожалуйста       пожалуйста       пожалуйста перестаньте, остановитесь, пожалуйста       ПОЖАЛУЙСТА—       Ты хотел бы забыть об этом, но именно это забыть никак не получалось.       Тони внимательно смотрит на тебя, и ты смотришь на него в ответ. Это непросто. Смотреть на Тони — как смотреть на молодое зеркало Говарда Старка; как смотреть в душу Марии Старк.       Ты до сих пор не можешь себя простить, но, как бы сильно ты ни сожалел, это их не вернёт.       Какое-то время вы проводите в тишине. Тишина кажется мёртвой и тяжёлой, как в склепе. В склепе почему-то очень тесно — не развернуться — и ужасно холодно; на стенах — иней.       Ты живо ощущаешь этот холод и крепче прижимаешь к себе руки, стараясь согреться. Не получается.       (Ты ждёшь наказания, потому наказание всегда следует за неудачей, все мышцы в теле напрягаются, готовясь к невероятной боли, безумной агонии, но ты слышишь лишь тихие голоса, раздающиеся где-то вдалеке.       Голоса звучат роем, обеспокоенным, напуганный, растерянным; он где-то там, где-то снаружи, его невозможно понять, даже если прислушаешься к переливам мужских голосов.       Ты не прислушиваешься).       Твои руки оплетены вокруг тела так крепко, что кажется, будто ты попал в тиски. Ты не ощущаешь ни давления, ни тепла. Тебе холодно, но, что странно, от этого холода тебя никогда не трясёт. И к тишине ты привычен — только ты её ненавидишь так же, как приказы. Ты не знаешь причину. Может быть, не помнишь её.       Не помнишь, скорее всего, потому что ничего не может быть просто так. Только не в твоём случае — в этом ты уверен точно.       — Тебя это расстраивает? — вкрадчиво спрашивает Тони.       — Нет, — ты не врёшь.       Ты не способен врать.       — Я привык к этому.       В конце концов, человек может привыкнуть ко всему. Даже к самым ужасным кошмарам — тебе ли не знать об этом. Порой казалось, что твоя жизнь и есть один из таких кошмаров, самый страшный и безумный; худший.       — Да? — Тони окидывает его задумчивым взглядом. — А выглядишь расстроенным.       Неожиданно он улыбается. Тебе не нравится эта улыбка. Она как предупреждающий об опасности знак.       «СТОП», о который ты разбиваешься.       Не счесть, сколько таких предупреждающих знаков уже было на твоём пути, и о каждый ты непременно разбивался.              тебя-то как зовут?       Стивен Ро—       СТОП.              может быть, останешься со—       СТОП.       я с тобой до самого—       СТОП.       костюмчик оставишь се—       СТОП.       я последую за ним в самое пекло—       СТОП.       мэм.       СТОП.       ты мне так отомстить реши—       СТОП.              — Но ничего, — весело говорит Тони, — наверняка теперь это изменится, ведь Кэп здесь. Уверен, он не даст тебе грустить.       — Тони.       Ты осуждающе качаешь головой; не смешно. Тони скрещивает руки на груди и закатывает глаза — это начинает входить у него в привычку. Ты начинаешь считать эту привычку раздражающей: ты никак не можешь свыкнуться с ней.       — О, да ладно тебе.       Он обращается с тобой, как с другом. Тони никогда не называл тебя «отец» или «папа». Ты сам на этом настоял.       Когда ты усыновлял Тони, ему уже было девять — он ни за что не стал бы называть отцом какого-то взрослого мужчину, которого видел от силы раза три, даже если бы ты настоял. Ты понимал это и попросил обращаться к себе по имени, как это делают все друзья.       Ты помнил, как это было.       Тони смотрел на тебя широко распахнутыми глазами, они сияли, как могли бы сиять от слёз, и ты смотрел в них и едва сдерживал слёзы сам, хотя внешне твоё лицо оставалось каменным.              моя мама?..              "Так мы друзья?" — спросил Тони. Его голос едва уловимо дрожал.       Так дрожит океанская гладь перед штормом, так дрожит человек, переполненный гневом или отчаянием, или надеждой.              ты!—              Ты опустился на одно колено, чтобы смотреть Тони глаза в глаза, и кивнул.       «Конечно, Тони».       После этого Тони одним грубым, стремительным рывком бросился вперёд и обнял тебя. Ты крепко прижал его к себе в ответ и услышал, как Тони заплакал, спрятав лицо в основание твоей шеи, и почувствовал, как тело в твоих грубых руках дрожало.       Тони доверился тебе, и ты не понимал, чем заслужил такой щедрый подарок. Чувство вины грызло тебя, и ты поклялся сам себе, что сделаешь всё, что было в твоих силах, чтобы не предать доверие Тони.       Ты рад, что хотя бы это воспоминание всё ещё с тобой. Ты не знаешь, что будешь делать, если потеряешь и его тоже.       — Кэп на многое готов ради своих друзей, — многозначительно говорит Тони и специально повторяет, не меняя тона: — Действительно на многое.       — Капитан Америка бредил, — ты устаёшь, твой голос становится менее твёрдым, менее уверенным. — Когда он придёт в себя, он скажет, что обознался. Вот увидишь.       Тони, выгнув бровь, со скепсисом смотрит на тебя. Он не верит. Ты замечаешь, что тоже начинаешь сомневаться.       В груди тяжелеет. Сомнение колючей лозой оплетает сердце и сжимает его.       Ты не сдаёшься, ты не умеешь сдаваться, тебе всегда было проще умереть, тем не менее ты делаешь крохотный шаг назад. Вынужденное отступление. Противник оказывается сильнее.       — Почему ты не допускаешь мысли, что он может ошибаться?       — Потому что это Стив Роджерс, — уверенно говорит Тони, как будто это тут же должно было всё объяснить. — Я ему верю. Может, тебе тоже стоит. Подумай над этим.       Тони улыбается и дотрагивается до твоего левого плеча, и в ту же самую минуту ты понимаешь, что поступишь именно так, как тебя просят.       Ты подумаешь над словами Тони. Обязательно.       Только ты не уверен, что от этого твоё мнение кардинально изменится.       Что-то заставляет тебя считать, что Капитан Америка — враг. Ты пытаешься вспомнить, что это может быть, но всё без толку: ты не помнишь. Ещё одна дыра.       

4

      Время от времени ты косишься на Капитана Америка, лежащего без сознания на диване в гостиной.       Глаза Капитана Америка закрыты; он расслаблен и почти болезненно бледен. Он выглядит очень молодым. Сколько ему? Лет двадцать пять? Ты думаешь, вряд ли Капитан Америка старше. Тебе становится его даже жаль. Жалость странным эхом боли отзывается в груди, и ты отворачиваешься.       Чтобы отвлечься, ты задумываешься надо всем, что успело произойти за одну короткую ночь. Задумываешься над тем, что вы укрываете объявленного вне закона супергероя — государственного преступника, о котором говорят во всех новостях (но почему язык не поворачивается назвать его злодеем?); над тем, что Тони встречается с какой-то девушкой, о которой ты прежде никогда не слышал и, ты уверен, ни за что не услышал бы, если бы не произошедшая случайная встреча Тони с Капитаном Америка; над тем, что Капитан Америка откуда-то знает тебя, что вызывает искреннее недоумение и заставляет насторожиться.       Ты сомневаешься, может ли ситуация стать ещё хуже.       Утешает лишь мысль о том, что Тони встречается не с Капитаном Америка или с кем-то из его окружения — эти люди тоже были объявлены вне закона теперь и принесут немало проблем, а ведь ты всегда старался держать Тони от них подальше.       Другое дело, что у тебя не всегда получалось, потому что это было невероятно сложно: Тони находится рядом с тобой и в нём течёт кровь Говарда Старка.       Говард Старк был неотделим от проблем — Эдвин Джарвис мог бы это подтвердить, если бы только остался жив.       Люди вокруг тебя непременно умирают. Этого не избежать.       Ты делаешь всё, что от тебя зависит, чтобы изменить это, но каждый раз твоих усилий оказывается недостаточно: кто-то — или что-то — оказывается сильнее. Это уже не вызывает удивления. Только сожаление, скорбь и чувство вины. Им нет конца.       По той же причине ты испытываешь страх. Ты боишься, что это коснётся Тони, как когда-то коснулось Говарда и Марию.       Ты помнишь тот день, всё никак не можешь его забыть — стараешься, но ничего не помогает. Картина стоит перед твоими глазами, и ты ясно помнишь, как испуганна и тиха была Мария; помнишь голос Говарда, помнишь его последние слова и недоумение, когда он заглянул в лицо своему убийце.              сержант—              Ты помнишь это так отчётливо, как будто на месте убийцы был ты сам.       Но есть кое-что, чего ты не помнишь о том дне. Кое-что очень важное. Возможно, единственное, что действительно стоило запомнить.       Личность убийцы.       Она до сих пор остаётся для тебя тайной, и даже несмотря на то, что воспоминания о том трагическом событии тревожат и ты стараешься избавиться, освободиться от них, это не заставляет тебя чувствовать себя лучше. Ты хотел бы помнить это. Тебе было необходимо помнить это.       Ты столкнулся с убийцей Старков лицом к лицу в тот день, дрался с ним и преследовал, но это как будто и вовсе не имело значения; как будто ты закрыл глаза, когда всё это происходило.       Каждый раз, как ты пытаешься вспомнить, на том месте, где должны быть воспоминания, в сознании проявляется непроглядная чернота. Она кажется искусственной. Ты понимаешь, как абсурдно это, должно быть, звучит, но тебя не покидает ощущение, что эту черноту создали специально.       И с каждым днём она становится всё больше       и больше,       и БОЛЬШЕ.       Иногда ты смотришь прямо внутрь этой черноты — внутрь самого себя. Ты стараешься разглядеть хоть что-нибудь, но долго не выдерживаешь. Это нагоняет страх, сгущающийся внутри, словно тучи перед ливнем.       Ты боишься, что если будешь пристально всматриваться, то чернота поглотит тебя всего. Проглотит и даже не подавится. А от тебя и так осталось мало человеческого — ты не хочешь, чтобы от тебя совсем ничего не осталось; но с каждым днём ты всё ближе к этому.       Ты ощущаешь, как это происходит, но не в состоянии подобрать точных слов, чтобы описать своё состояние. Как будто ты неожиданно весь обратился в пепел, и этот пепел понемногу уносит порывами ветра? Одна часть твоей личности за другой. Или как будто ты медленно обращаешься в дикого зверя, постепенно лишаясь человечности? Разум затуманивает нечто первобытное. Тобой руководствуют инстинкты, примитивные потребности — даже не желания.       У тебя нет собственных желаний.       Когда-нибудь ты перестанешь быть самим собой, если ничего не предпринять. Человек исчезнет, перестанет существовать, и останется машина, отлаженный механизм. Или зверь.       (Что хуже, опаснее?       Останется именно то, что ОПАСНЕЕ).       Ты не знаешь, что нужно предпринять, чтобы остановить это.       Ты не знаешь, к кому можно обратиться за помощью. Ты сомневаешься, что тебе вообще можно помочь. Конечно, ты хочешь ошибаться, но…       Трансформацию возможно остановить?       Ты устало трёшь лицо.       Нужно выпить. Ты рассчитываешь, что это поможет.       (Это никогда не помогало. Нужно что-то сильнее.       Инъекция Л—              подготовьте его).              Ты наливаешь себе чуть больше, чем обычно, и делаешь глоток, затем ещё один и ещё. Вкуса ты не ощущаешь, крепости тоже. Ты даже не пьянеешь — с тем же успехом ты мог пить воду.       Ты многое бы отдал, чтобы вновь начать пьянеть. Всё чаще и чаще ты ощущаешь себя монстром, которому чуждо всё человеческое.       Ты делаешь последний глоток и обхватываешь себя руками. От крепкого алкоголя не становится теплее. Ты не знаешь, почему думал, будто что-нибудь изменится.       Никогда ничего не меняется.       Это продолжается давно. Сколько именно — ты не скажешь; но действительно давно, чтобы перестать считать.       На самом деле, ты даже не начинал.       Когда считаешь дни, месяцы или годы, испытываешь обманчивую надежду, что когда-нибудь это всё же кончится и всё наладится. Нет ничего хуже разгорающейся искры надежды в безнадёжной ситуации. В замкнутом круге.       Вся его жи— всё его существование — это замкнутый круг, замкнутый круг замкнутый—       

5

             Ты смотришь на часы, когда Капитан Америка приходит в себя.       Начало третьего.       Капитан Америка пробыл без сознания пару дней, что ощущалось как пара недель… месяцев?       Тони будет рад, когда узнает, что он пришёл в сознание. Тони переживал, что Капитан Америка может не очнуться, потому что был совсем плох. Ты убеждал его, что всё будет в порядке, но Тони тебя как будто не слышал и продолжал искренне волноваться о здоровье человека, которого все сейчас ненавидели, а он сам едва знал.       Своим волнением Тони заразил и тебя. Ты чаще, чем планировал, оставался в гостиной. Порой ты просто стоял неподалёку и смотрел на Капитана Америка, следя за его дыханием.       Время от времени тебе казалось, что так уже было. Словно настойчивый голосок шептал тебе об этом.       Ты пытался вспомнить детали, но ничего — только смутное чувство дежавю, которое тисками сжимало сердце, когда ты смотрел на бледное и пугающе умиротворённое лицо Капитана Америка, словно он был уже мёртв.       МЁРТВЫЙ Капитан Америка.       Тебе не нравились такие мысли, и ты всё ещё не мог вспомнить причину.       Каждый раз ты отводил взгляд от Капитана Америка и старался думать о чём-то другом, но мысли о нём, непременно мёртвом, всё равно возвращались. Они были назойливыми, и тогда ты, пересиливая себя, подходил и прощупывал пульс на запястье или шее Капитана Америка.       Когда ты притрагивался к его коже, она казалась холодной. Ты знал, что это не так. Капитан Америка — тёплый, и ты успел убедиться в этом, когда вместе с Тони тащил его в дом. Просто ты прикасался к нему левой рукой.       Левой.       Правая рука могла ощутить хоть что-то, левая же — ничего.       Обе твои руки выглядели одинаково, обе были из плоти, костей и крови, но разница всё же была. Это вызывало ужас. Ты хотел бы знать, почему это так, но ответа ни у кого не было.       (Ты не спрашивал).       Капитан Америка хмурится и ворочается, и ты кладёшь (правую) ладонь Капитану Америка на лоб — он всё ещё горячий, но температура немного спала. Это ощущается даже прикосновением.       Капитан Америка издаёт долгий стон. Он не похож на стон боли. Улавливая это, ты отдёргиваешь руку, как будто обжёгся.       Лучше бы ты обжёгся: хотя бы была причина такой реакции.       Ты слышишь поблизости механическое щёлканье, с которым может работать слаженный механизм машины. Это ничего не значит. Ты знаешь, что тебе только послышалось. Так уже бывало.       Слуховые галлюцинации не были редки.       Порой тебе казалось, что ты слышишь мужские голоса. Как бы ты ни старался, ты не мог уловить, что они говорят. Голоса были приглушёнными, как будто тебя отделяло от них толстое стекло и не менее толстые стены, сомкнувшиеся вокруг всего твоего тела. Голоса звучали как фоновый шум, на который со временем перестаёшь обращать внимание. Ты перестал, иначе—       Тебе самое место в какой-нибудь психиатрической клинике — с шоковой терапией, ремнями на кроватях и решётками на окнах. Ты знаешь об этом.       Иногда тебе кажется, ты там уже бывал.       Там невыносимо одиноко.       — У тебя ледяные руки, — бормочет Капитан Америка.       Голос хриплый, как будто он долго не пользовался им. Или сорвал, истошно крича.       Задумываясь, ты понимаешь, что тебе отчего-то знакомы оба варианта.              БАК!—              Капитан Америка прочищает горло и открывает глаза. Его взгляд осознанный и сфокусированный: он внимательно следит за каждым твоим движением; за каждой эмоцией, появляющейся на твоём лице.       Его взгляд изголодавшийся.       Ты хмуришься и удерживаешься от того, чтобы сделать шаг назад — увеличить расстояние между вами до приемлемого. Расстояние позволит тебе перегруппироваться в случае нападения и подготовиться к защите.       Ты привык воспринимать пристальный взгляд, как угрозу. Невольное предупреждение перед атакой — на уровне инстинктов. Ты тонко считываешь такие предупреждения.       Ты придирчиво изучаешь Капитана Америка — он даже не думает атаковать.       Капитан Америка очнулся в неизвестном месте, его окружают неизвестные люди, он без щита и ранен, он ослаб, а значит, защищаться будет для него проблемой; и при этом он совершенно расслаблен. Ты изумлён тому, насколько Капитан Америка тебе доверяет. Изумлён и растерян. Ты сам ни за что и никогда не стал бы доверять кому-то вроде себя.       И Тони пытался убедить тебя, что Капитан Америка знаком с тобой?       — Ты в порядке? — интересуется Капитан Америка, когда спрашивать о таком должен его ты.       Вы оба даже не выглядите «в порядке»; так что вопроса глупее сейчас придумать нельзя, но у тебя хотя бы имеются веские причины задавать его, в отличие от Капитана Америка. Ведь это не ты ранен.       Капитан Америка ждёт твоего ответа, но ты не отвечаешь на его вопрос, только сухо предупреждаешь:       — Нужно сменить повязки.       Ты не собираешься говорить с Капитаном Америка больше, чем требуется. Это кажется опасной затеей, как и идея помочь ему. Если бы не Тони, ты бы никогда—       (Серьёзно?       Ты действительно веришь в это? А как же              тебя-то как зовут?)       Ты стараешься игнорировать направленный на тебя обеспокоенный взгляд, когда проходишь мимо. От этого взгляда становится не по себе. Как будто Капитан Америка старается рассмотреть, что спрятано внутри тебя, за тем фасадом, что ты был вынужден выстроить.       (Тебя заставили. Ты не хотел—)       Ты никому не хотел этого показывать. Внутри тебя много темноты, и в ней живут самые ужасные монстры.       Капитан Америка ловит тебя за левую руку — оборачивает пальцы вокруг запястья. Ты чувствуешь вес ладони Капитана Америка, но не чувствуешь её тепла, хотя знаешь, что она должна быть невероятно тёплая.       Капитан Америка окликает тебя (ты никак не можешь разобрать имя — это твоё собственное имя), и его голос не менее тревожный, чем взгляд голубых глаз. Отчего-то всё это кажется знакомым. Ещё одно дежавю.       Ты ощущаешь трепет, когда смотришь на Капитана Америка в ответ, будто звенит потревоженная струна где-то внутри тебя. Ты можешь высвободить левое запястье из захвата, но почему-то покорно стоишь на месте.       Усмирённый зверь.       Призрака упокоил бруклинский мальчишка.       Капитан Америка вновь зовёт тебя, и не без раздражения ты отзываешься:       — Что?       — Как ты? — тут же следует вопрос.       Капитан Америка всё ещё ждёт ответа. Он хочет знать, в порядке ли ты; по какой-то причине Капитан Америка считает это важным.       — Получше тебя, — натянуто отвечаешь ты.       Капитана Америка не устраивает такой ответ. Он нисколько не становится спокойнее; его взгляд такой же тревожный, каким и был. То же касается тона голоса — ты слышишь это, когда Капитан Америка спрашивает:       — Ты не ранен?       — Разве похоже, что я ранен?       В ответ на грубость Капитан Америка только улыбается.       Разве можно сейчас придумать нечто более неуместное, чем улыбка?       — Нет, не похоже, — Капитан Америка, насколько может, качает головой. Улыбка не сходит с его лица. — Это очень хорошо.       Ты ждёшь, что после этого твою руку отпустят, но Капитан Америка продолжает держать тебя за запястье. На этот раз ты не станешь покорно стоять на месте и ждать.       Тем не менее руку из захвата Капитана Америка ты так и не освобождаешь.       Захват крепкий.       Капитан Америка продолжает пристально смотреть на тебя. Ты бы понял, если бы Капитан Америка не сводил с тебя взгляда, потому что не доверял, но это не так. Складывается впечатление, что Капитан Америка боится выпустить тебя из поля зрения, потому что думает, что тогда ты исчезнешь.       Находиться под пристальным вниманием некомфортно, хоть и привычно, и ты думаешь, как удачно, что аптечка находится в ванной.       Ты хочешь сбежать от внимательного взгляда. Может быть, впервые — разве впервые?.. — у тебя это получится.       — Может, отпустишь? — ты красноречиво смотришь на своё запястье, которое всё ещё обхватывают пальцы Капитана Америка. — Мне нужно принести аптечку.       Капитан Америка выглядит разбитым после этих слов — смена эмоций слишком заметна. Наверное, он был бы никудышным тайным агентом.       Тайный агент должен тщательно следить за выражением своих эмоций и поведением, чтобы не раскрыть себя, а Капитан Америка почти не следит за своей реакцией. На этом государство поймало его? Ты не удивишься, если это так.       Слова Капитана Америка тонут в голосе Тони, который стоит в дверном проёме, ведущем в гостиную из коридора с лестницей на второй этаж.       — Оу, у вас личный момент, — усмешку в голосе Тони сложно заметить, если плохо его знаешь. Ты знаешь его даже лучше самого себя.       Ты недовольно сжимаешь губы и укоризненно смотришь на Тони, тем не менее он не думает останавливаться:       — Мне оставить вас наедине?       Капитан Америка в замешательстве смотрит на тебя. Ты тяжёлым взглядом сверлишь Тони и говоришь:       — Что ты хотел?       Ты игнорируешь его вопрос, потому что знаешь, что Тони интересовался отчасти для того, чтобы смутить тебя, отчасти для того, чтобы доказать, что он был прав.       Тони любит быть правым, особенно когда дело касается тебя.       — Помочь тебе, но, насколько я понимаю, помощь тебе больше не нужна, — Тони косо усмехается.       — Нужна, — вмешивается Капитан Америка, из-за чего выражение лица Тони вмиг меняется.       Тони становится серьёзным. Его глаза загораются, как в те моменты, когда ты рассказываешь ему что-нибудь из собственного прошлого. Тони действительно рад помочь Капитану Америка, ведь тот его кумир.       Может быть, Тони даже немного в него влюблён.       — Не мог бы ты принести аптечку?..       — Тони, — представляется он, а ты слышишь другое имя.       — Приятно познакомиться, Тони. Я Стив.       — Стивен Роджерс, да, я знаю. Я немного твой фанат, — Тони широко усмехается, видя смущённую улыбку Капитана Америка, и уходит, чтобы послушно выполнить поручение, которое ему дал Капитан Америка.       Когда ты просишь Тони сделать что-либо, Тони никогда не ведёт себя так послушно.       Твой взгляд острый и тяжёлый, когда ты смотришь на Капитана Америка. Обычно люди воспринимают его как угрозу и спешат убежать от тебя как можно дальше, спрятаться, чтобы выжить, но ты их всегда находишь и—       И ты надеешься, что до Капитана Америка тоже дошёл этот посыл.       — Если окажется, что ты подвергаешь его опасности, тебе сильно не поздоровится, — предельно серьёзно говоришь ты, понижая голос.       Тебе нет разницы, кто перед тобой: Капитан Америка или какой-нибудь другой супергерой — ты будешь драться до последнего, и в конце концов ты одержишь верх, если только это не—       Такой несуразный костюм.       Капитан Америка вновь улыбается. Улыбка мягкая, ласковая. У тебя вновь не укладывается в голове почему.       Почему Капитан Америка не испытывает даже малейшего страха перед тобой?       — Конечно, я понимаю. Но тебе не о чём беспокоиться.       Ты не успеваешь что-либо ответить: Тони возвращается с аптечкой.       На какой-то миг наступает тишина. Ты прислушиваешься, ожидая расслышать за ней нескладный хор приглушённых мужских голосов, но там ничего нет.       Тишина.       На самом деле тишина; и если бы не холод, не отпускающий тебя из своих верных тесных объятий, — настолько тесных, что холод уже пробрался под кожу, — то, может быть, ты почувствовал бы себя нормальным.       Тони переводит внимательный и подозрительный взгляд с тебя на Капитана Америка и обратно. Ты ждёшь очередной колкости о своей дружбе с Капитаном Америка, которой ты не помнишь, но Тони удивляет тебя, когда говорит:       — Он ведь не угрожал тебе, Кэп? Он способен на это. На самом деле, это меньшее, на что он способен, — мрачно, но всё же с некоторым трепетом добавляет Тони.       Капитан Америка смотрит на Тони, а потом возвращает взгляд на тебя.       И улыбается.       — Мы просто говорили, Тони. Мне ясно дали понять, что о твоей безопасности беспокоятся.       — То есть, — Тони красноречиво смотрит на тебя, — он всё-таки угрожал.       — Всего лишь предупредил, — дипломатично говорит Капитан Америка.       Ты досадливо поджимаешь губы и находишь в себе силы сбросить ладонь Капитана Америка со своей руки. Капитан Америка пытается ухватить тебя вновь, но не успевает.       (Миг свободного падения.       Ты ощущаешь спиной ледяные порывы ветра).       Капитан Америка тянется за тобой, поднимаясь, и почти принимает сидячее положение, как ты реагируешь — оказываешься рядом, кладёшь раскрытую ладонь ему на центр обнажённой груди, потому что одеяло сползло, и аккуратно надавливаешь вниз.       Капитан Америка медленно отклоняется назад, повинуясь твоей руке.       — Нет, — грубо говоришь ты.       Ошеломлённый, Капитан Америка замирает и широко распахнутыми глазами смотрит на тебя.       Ты думал, пронзительнее глаз, чем у Тони, не существует. Возможно, ты был не прав.       Ты хочешь завязать Капитану Америка глаза. У него вновь тот самый взгляд, способный разглядеть темноту внутри тебя и монстров, таящихся в ней.       Капитан Америка не моргает, и его взгляд кажется потусторонним. Тебе кажется это странным, но только поначалу. Ты даже не прилагаешь силы, чтобы игнорировать это.       А потом и вовсе забываешь, как по команде.       — Тебе лучше не делать резких движений: ты только пришёл в себя, — объясняешь ты, сурово сдвинув брови к переносице.       Ты не испытываешь неловкости, прикасаясь к обнажённой груди Капитана Америка, но чувствуешь себя очень глупо. Примерно так, как ведёт себя Капитан Америка.       Капитан Америка лежит смирно, словно боится пошевелиться. Боится сделать неверное движение. Словно ты его пугаешь.       Капитан Америка не напуган. Ты знаешь об этом, потому что чувствуешь его ровное сердцебиение под ладонью. Всё тот же мерный ритм. Он оказывает странное влияние на тебя.       Ты не хочешь убирать руку. Ты не хочешь, чтобы прикосновение прекратилось: от него исходит тепло.       Тепло прячется за рёбрами, глубоко-глубоко в его груди.       Ты не помнишь, когда последний раз тебе было тепло, хоть немного. Не можешь вспомнить, было ли время, когда ты не чувствовал холод, как будто обнажённым стоял посреди крохотной морозильной камеры с заиндевелыми окнами — твоё воображение рисует её именно так.       Тебе сложно ответить почему. Кажется, ты где-то видел одну такую.       Ты не знал, на кого она была рассчитана. Ты лишь помнишь, как подумал, что там, внутри чрева морозильной камеры, должно быть, невероятно одиноко. Остро чувствуешь отчаяние.       Ты убираешь ладонь с груди Капитана Америка. Всё твоё естество противится этому, но смысла держать её там больше не было: Капитан Америка вновь лежал на диване, даже не двигался — только размеренно дышал и смотрел на тебя.       Прикосновение прекращается — тепло в груди тут же исчезает. Холод вовлекает тебя в тесные объятия.       Ты оборачиваешься и просишь Тони передать аптечку. Прервать зрительный контакт с Капитаном Америка кажется хорошей идеей.       Капитан Америка смотрел на тебя, словно знал, как ты чувствовал себя, держа ладонь на его груди.       Когда аптечка оказывается в твоих руках, Капитан Америка неловко, почти что смущённо улыбается, глядя поверх твоего плеча. Капитан Америка смотрит на Тони. Ты знаешь, что Тони, с самым нахальным видом и улыбочкой, похожей на ту, что ты временами замечал у Говарда, подмигнул Капитану Америка.       Ты оборачиваешься. Тони встречает твой прямой взгляд, ни капли не стушевавшись. Он смело смотрит в ответ, чуть задрав подбородок.       — Перестань, Тони.       — Что? — Тони выглядит как сама невинность. Когда он был маленьким, это срабатывало, но ты больше не обманываешься этим. — Я ничего не делал.       — Тони, — ты с долей скепсиса смотришь на него и говоришь тем самым строгим тоном, означающим, что больше ты повторять не намерен; это последнее предупреждение. Или как-то так.       В любом случае, чем бы это ни было, это работает.       Тони отводит взгляд.       — Порой мне кажется, что у тебя глаза на затылке, — выдержав паузу, говорит Тони, признавая тем самым вину, и скрещивает руки на груди. — Ладно! Если моя помощь и правда не нужна, я могу оставить вас вдвоём.       На этот раз он ведёт себя культурно, потому что ты не сводишь с него мрачного взгляда. Тони знает, что это означает.       Время вести себя как рассудительный человек (он умеет это), в противном случае можно пожалеть.       Но Тони всё равно остаётся самим собой и поступает, как решил сам: не дождавшись какого-либо ответа, он уходит.       Ты думал, Тони будет невозможно оторвать от Капитана Америка, когда тот придёт в себя. Ты был уверен, что знал Тони достаточно.       (Ты ошибался. Где ещё ты допустил ошибку?       Вернее, где ты поступил правильно, где не ошибся?)       Капитан Америка прочищает горло, как будто ему есть что сказать, но не говорит ничего, когда ты поворачиваешься к нему. Ты тоже молчишь.       Тебе нечего сказать Капитану Америка. И в то же время у тебя полно вопросов к нему — главный из них тот, откуда Капитан Америка знает тебя. Будет ли он опасен для Тони, он ответил, и ты ему… верил.       Ты не доверял никому, даже самому себе. Особенно самому себе.       Ты стараешься держать бардак в голове под контролем, хотя бы ради Тони, но иногда проигрываешь эту схватку. Когда это случается, ты стараешься держаться от Тони как можно дальше, потому что воспринимаешь его, как цель.       ЦЕЛЬ.       Как будто ты на миссии.       В такие моменты, чтобы успокоиться, ты старался убедить себя, что всё закончилось. Ты не мог сказать, что это было бесполезно, но выходило не всегда.       Ты не в состоянии верить самому себе, но осознаёшь, что веришь Капитану Америка почти на подсознательном уровне. Это ошеломительно, как свободное падение. Свободное падение в снежное горное ущелье.       Ущелье похоже на разинутую пасть, и горы похожи на зубы, они острые, как наточенное лезвие бритвы, и они откусывают от тебя кусок.       Ты ощущаешь жгучий холод и невольно прикасаешься к левой руке.       Холодно.       Господь всемилостивый, как же холодно. Рука настолько замёрзла, что ощущается чужеродным придатком, когда ты прикасаешься к ней.       Ты знаешь, что так быть не должно. У тебя даже имеются смутные воспоминания о том, что раньше всё было в порядке. Но эти воспоминания настолько далеки и неясны, как будто они из прошлой жизни.       Капитан Америка зовёт тебя, но ты не реагируешь. Ты как будто не здесь.       Капитан Америка озабоченно смотрит на тебя, но ты не видишь, стараешься не замечать. Твой взгляд фокусируется на аптечке.       Нужно сменить Капитану Америка повязки.       Задание. У тебя есть задание и цель. С заданием и целью легче: ты знаешь алгоритм, которому нужно следовать в таких случаях. От этого мысли приходят в порядок.       — Мы должны действовать сообща, — говоришь ты, игнорируя оклики Капитана Америка.       Твой голос звучит непреклонно и, может быть, немного отстранённо, точно ни к кому конкретному ты не обращаешься, потому что никого здесь нет и не было, хотя обращаешься ты всё-таки к Капитану Америка.       — Я буду менять повязки, а ты не будешь мешать мне.       Ты открываешь аптечку и переводишь взгляд на Капитана Америка.       В глазах Капитана Америка отчего-то мелькает облегчение, когда ты непосредственно обращаешь на него внимание. С его губ едва ли не срывается тихий, как шелест листвы, вздох, вероятно из-за того, что он, сам не заметив за собой, задержал дыхание — беспокойство стальной хваткой сжало ему горло.       Наверное, ты не должен удивляться такому поведению Капитана Америка, раз первое, о чём тот спросил, когда очнулся, был ли ты в порядке.       — Ясно? — уточняешь ты.       Тон твоего голоса, взгляд твоих глаз ясно даёт понять, что ты приемлешь лишь один ответ на вопрос. И Капитан Америка кивает, зная, какой ответ от него требуется.              Обрабатывая и прочищая раны, и меняя повязки на них, ты думаешь о том, что представлял себе Капитана Америка другим. Тот, что сейчас перед тобой, слишком покладист, даже покорен. И не сводит с тебя глаз. От его взгляда никуда не деться.       Капитан Америка не смотрит угрожающе, но пристальный взгляд тебя нервирует. Сейчас дело даже не в том, что ты воспринимаешь его, как предупреждение об опасности; тебе становится некомфортно, как будто собственная кожа становится мала. Или она чужая.       — Перестань, — грубо бросаешь ты.       Капитан Америка удивлённо поднимает брови.       — Перестать что?       — Это, — с нажимом говоришь ты, и, если бы твои руки не были бы заняты, ты взмахнул бы ими, описывая пространство между вами и очерчивая в воздухе взгляд Капитана Америка.       Может быть, ты не был конкретным, но ты считаешь, что всё было довольно очевидно. И тем не менее — Капитан Америка выглядит недоуменным.       Ты поясняешь:       — Перестань смотреть на меня так, как раненые солдаты смотрят на хорошеньких медсестёр.       — Но я ведь раненый солдат, — возражает Капитан Америка, — а ты к… хм.       Ты замечаешь заминку. Её было сложно не заметить.       Странно, что при всей привязанности и очевидной любви, Капитан Америка не может позволить себе сделать тебе, своему другу, кем Капитан Америка тебя считает, комплимент. Тебе казалось, такое отношение осталось в прошлом.       Ах, ну да.       Прошлое.       Капитан Америка чувствует себя неловко и меняет тему.       — Только руки у тебя ледяные, — зачем-то он вновь говорит об этом, как будто тебе самому об этом неизвестно.       Известно.       Только изменило бы это хоть что-нибудь. Помогло бы как-то.       Капитан Америка накрывает твои ладони собственными ладонями — немного для того, чтобы согреть, немного для того, чтобы просто прикоснуться.       Ты слабо чувствуешь его прикосновение и тем не менее тут же освобождаешь руки, словно получил ожог.       Капитан Америка смотрит на тебя. Его глаза — как будто он вот-вот заплачет.       — Нет, нет, нет! Почему?       Ты не знаешь, к чему относится это «ПОЧЕМУ»: почему твои руки ледяные или почему ты отстранился от прикосновения. Может быть, Капитан Америка имел в виду и то, и другое, и даже что-то ещё, что тебе не понятно.       — Кажется, мы договорились, что ты мне не мешаешь, — ты укоризненно смотришь на Капитана Америка.       Его выражение лица уже изменилось. Капитан Америка виновато улыбается. Ты замечаешь, что он собирается сказать что-то, но в итоге передумывает и молчит. В ответ он лишь кивает.       Капитан Америка ведёт себя странно, но ты думаешь: пусть. Капитан Америка не задержится здесь надолго: как только он поправится, ты выставишь его за дверь, даже если Тони будет умолять, чтобы Капитан Америка остался.       Ты возвращаешься к ранам, а закончив с ними, говоришь:       — Ты стремительно идёшь на поправку, Капитан.       — Стив, — перебивает тебя Капитан Америка. — Прошу, зови меня Стив. Пожалуйста. Я ведь всё тот же бруклинский мальчишка, которого ты знал.       В который уже раз ты хочешь возразить, но не знал Капитана Америка, но Капитан Америка смотрит на тебя, заломив брови, и есть в его взгляде нечто такое, от чего сердце обливается кровью.       Ты не помнишь ничего, что связывало бы тебя с Бруклином, ведь ты родом из Европы, но, глядя Капитану Америка в глаза, думаешь: «ЛАДНО».       Ладно. Называть Капитана Америка Стивом — ты справишься с этим. В конце концов, это просто-напросто его имя. Ничего сложного.       У тебя ведь тоже есть имя, верно?       — Хорошо, Стив, — (Стив улыбается). — Без разницы.       Имя привычно ложится на язык, как будто ты произносил его вслух с самого детства, но ты знаешь, что, если постараешься вспомнить, было ли так на самом деле, тебя ждёт лишь пустота. Ты ничего не вспомнишь.       Прошлое ты себе выдумал, и в этом прошлом ты был один, хотя порой непреодолимо тянуло сказать кому-то: «ВМЕСТЕ».       

6

      Когда Тони видит, что ты не собираешься общаться со Стивом, чтобы узнать его ближе и выведать все ответы на вопросы, то берёт эту задачу на себя.       Они ходят вокруг да около, думает Тони. Ему надоедают эти осторожные танцы. Чем раньше ты начнёшь спрашивать, тем раньше узнаешь, тем раньше круг разомкнётся, всё встанет на свои места, пустоты заполнятся, а туда, где есть темнота, прольётся свет, и ты, наконец, ВЕРНЁШЬСЯ. Тебя ведь это беспокоит, можешь не отпираться. Ты можешь сколько угодно думать, что отлично справляешься с тем, чтобы не показывать своих эмоций или переживаний, но Тони всё видит.       Ты хочешь узнать Стива — вспомнить? Тони уверен, что это всё-таки «ВСПОМНИТЬ», — но почему-то не делаешь даже шага в эту сторону.       Тони ломает голову, думая о причинах, и догадывается, что в этом, скорее всего, виноват страх. Или барьеры. Барьеры возведены вокруг тебя, они высокие, а ты даже не приложил руку, чтобы построить их. Ты вообще отрицаешь, что они есть, но Тони не нужно твоё подтверждение, когда он просто видит их.       Ты ни с кем, помимо Тони, не общаешься. Порой молчишь по нескольку дней, порой дольше, но ты даже не замечаешь — это проходит мимо тебя. Жизнь проходит мимо тебя. И Тони ты с трудом подпустил к себе. Потребовалось безумно много времени, некоторые успели бы состариться.       Стены барьеров прочные, их сложно сломить, их сложно преодолеть.       Барьеры возведены настолько плотно, что тебе сложно даже пошевелиться, а внутри — только жгучий холод и одиночество, как в космическом вакууме.       Тони не знает, как так можно жить, а потом смотрит на тебя и понимает.       Ты не выглядишь живым.       И себя Тони тоже не чувствует живым. Он уверен, что вина за это       целиком и полностью лежит       на       тебе.             (Почему ты вообще здесь?       Почему держишь внутри, не даёшь освободиться?       Ты не должен существовать.       Но ТЫ тоже виноват в этом, не так ли?       Ты мог бы не поддаваться, мог бы сбежать, мог бы себя у—              ЗАТКНИСЬ).

7

      Тони задаёт Стиву много вопросов (предположительно те, которые ты мог бы ему задать, если бы нашёл в себе силы сломать невидимые барьеры, не подпускающие никого близко), и когда Стив отказывается отвечать на некоторые из них, Тони только притворяется обиженным.       На самом деле Тони не затаивает обиды, и ты видишь, как Стив улыбается и снисходительно качает головой; нежное и ласковое «друг» — любимый друг — читается в этом жесте.       Каким-то образом им удалось быстро поладить.       Ты думаешь, что это связано с тем, что Стив — Капитан Америка — кумир Тони, и вопросы Тони задаёт исключительно по этой причине, но потом ты вникаешь в суть его вопросов, приглядываешься к ним и понимаешь, что есть что-то ещё.       Ты не видишь, что это.       Всё, что ты видишь, глядя на Стива, — с желта светлые волосы, обычно уложенные, но сейчас треплющиеся на ветру; голубые глаза, обычно сияющие, но сейчас только лучащиеся горькой печалью и скорбью; красные губы, обычно поднятые в улыбке при взгляде на тебя, но сейчас— сейчас они крепко поджаты, превращаясь в тонкую линию.       Реверс и тут же аверс.       Ты выхватываешь эти образы частями, и части эти похожи на стеклянное крошево в калейдоскопе — разноцветные, яркие; вместе они составляют причудливую картину, но в единый, цельный образ так и не сливаются.       Не то чтобы ты не видишь ничего, кроме этого, когда смотришь на Стива. Но это первое, что ты замечаешь.       Улавливая краем глаза мощную, но не лишённую изящества фигуру Стива, каждый раз тебе кажется, что когда-то ты уже видел всё это — и это был цельный образ, — но как только ты смотришь прямо на Стива, то не можешь ни вспомнить его, ни узнать.       Цельный образ крошится, и эта крошка проскальзывает сквозь твои пальцы, как это могла бы делать горячая кровь.

8

      Когда наступает время следующий раз менять повязки, Тони уходит, не утруждая себя никакими предлогами. Он просто бросает через плечо: «Не-а», — когда ты спрашиваешь, не останется ли он помочь, а Стив снимает с себя футболку.       Тебе приходится справляться собственными силами, а Стив — ужасный пациент. Он отвлекает и мешает, и всё, что тебе нужно, — чтобы это быстрее закончилось.       Разве это не кажется тебе знакомым?       Быстрее, быстрее быстрее пожалуйста—              ты должен испытывать боль. должен. без боли ничего не получится. не прекращать. вы слышали приказ.              Меняя повязки, ты склоняешься над Стивом так близко, что можешь чувствовать исходящее от него тепло. Оно манит, как пламя огня манит мотылька, и ты думаешь, что мог бы прижаться к Стиву, окружая себя теплом, и Стив не сказал бы ни слова против.       Живое тянется к живому, но ты не ощущаешь себя живым; и уверен, что ты не одинок в этом. Всё здесь не кажется живым.       (Может ли быть дело исключительно в тебе?)       Тепло Стива не согреет, ты не сомневаешься в этом, но, может быть, подарит чувство безопасности?       Кожа Стива под твоими огрубевшими пальцами нежная и гладкая, хотя ты видишь шрамы на его теле и даже касаешься их. От твоих прикосновений Стив не дрожит, хотя руки у тебя ледяные — Стив сам говорил об этом.       Стив больше не ощущает холода, когда ты прикасаешься к нему?       Ты понимаешь, что ошибаешься, когда чувствуешь, как напрягаются мышцы под кожей Стива, а его дыхание срывается. Ты не поднимаешь на него взгляд, чтобы не отвлекаться.       Ты чувствуешь себя достаточно собранным, но всё равно напоминаешь, какая у тебя цель. Перед тобой стоит цепь определённых задач, и ты сосредотачиваешься на их выполнении, одна за другой. Это позволяет тебе чувствовать уверенность.       (Рядом со Стивом ты не ощущаешь уверенности.       Рядом со Стивом ты ощущаешь неудобство, как будто надел костюм не по размеру).       Стив внимательно смотрит на тебя, не мигая, как обычно делает это, стоит только тебе показаться в поле его зрения, а потом, когда ты отстраняешься, закончив, говорит:       — Ты хочешь, — Стив надевает футболку, и его голос в какой-то момент становится тише, но даже если бы Стив стал шептать, ты всё равно услышал бы его, потому что вокруг стоит гробовая тишина (нет приглушённого хора мужских голосов, не ощущается присутствие Тони в доме — как будто существуете только вы двое), — чтобы меня здесь не было.       Ощущая кожей пристальный взгляд Стива, ты едва сдерживаешься от того, чтобы передёрнуть плечами, как будто нечто осязаемое и тяжёлое покрывает твоё тело с ног до головы.       Ты не знаешь, откуда у Стива такие мысли, но Стив не сомневается в своих словах, как будто знает, о чём ты думаешь. Это невозможно. Порой ты сам не знаешь, что творится в твоей голове — там безумный беспорядок, всё находится не на своих местах, и только крохи находятся там, где им самое место, — как об этом может знать Стив?       На месте Стива ты не был бы так уверен.       Хочешь. Ты даже не совсем понимаешь, что это может значить.       Ты испытываешь острую нужду в том, чтобы Стива здесь не было (пока Стив в доме, дом не может быть безопасным, даже несмотря на то, что Стив сказал не беспокоиться по этому поводу), но вместе с тем ты испытываешь не менее острую нужду в том, чтобы понять — или всё-таки вспомнить?.. — почему Стив говорит, будто вы знаете друг друга, и почему его присутствие ощущается иначе, чем присутствие любого другого человека.       Почему ты сам ощущаешь себя иначе.       Тебе не становится теплее, когда Стив рядом, но Стив единственный, чьё тепло ты можешь ощутить под своими прикосновениями. Одной рукой, правой, но всё же— Даже Тони кажется ему холодным. Это сбивает с толку. Ты растерян, как будто смотришь в зеркало, но в отражении видишь другого человека (и этот человек убивает себя, разрывая тело на части).       — Да, — ты киваешь, не думая убеждать Стива в обратном, потому что не знаешь, как это можно сделать: слова не подходят, их недостаточно. — Я терплю тебя только потому, что Тони от тебя в восторге.       Стив расстраивается; это заметно по сокрушённо заломленным бровям, по опущенным уголкам губ. Это видно в печальных глазах цвета холодного сибирского неба.       Ты зло играешь желваками.       Агрессия.       Агрессия, которую ты испытываешь, временами не поддаётся контролю. Единственный вариант — бежать, но бежать некуда. Какое бы направление ты ни выбрал, ты всё равно вернёшься в изначальную точку, и всё начнётся сначала.       Замкнутый круг.       — Не делай такое лицо, — цедишь ты сквозь зубы, но огорчение Стива заметно даже по ссутуленным плечам, как будто нечто невидимое со всей силы давит на них.       Огорчённая гримаса идёт трещинами и осыпается — за ней прячется разочарование; и когда ты видишь это, то ощущаешь, как к горлу подкатывает тошнота.       Хочется исправить ситуацию, но ты не знаешь как. Что для этого понадобится, что ты в силах сделать? Такое чувство, что ты вообще не можешь ни двигаться, ни говорить, словно целиком вмёрз в лёд.       Холодно.       Как же здесь чертовски холодно, но никто, кроме тебя, почему-то этого не замечает, никто, кроме тебя, не мёрзнет. Стив сейчас в одной футболке, футболка тонкая и сидит на нём, как вторая кожа.       Ты незаметно обхватываешь себя правой рукой.       Ты не дрожишь. Ты никогда не дрожишь от холода; но и объятия больше дарят душевное спокойствие, нежели помогают согреться. Это действие в тебе на уровне рефлексов: ты чувствуешь, что мёрзнешь, и обнимаешь себя. Неоднократно подкреплённая реакция на негативный стимул. Реакция, которую невозможно контролировать.       Ты боишься признаться даже самому себе, что всё ещё надеешься, что на этот раз обязательно почувствуешь тепло.       На этот раз, как и все прошлые, ничего не происходит.       Холод всё ещё на твоей коже, холод всё ещё под твоей кожей, и даже обнажённое колено Стива, упирающееся тебе в бедро, ощущается льдом. Или холодным-холодным металлом.       Раньше Стив ощущался тёплым, и ты не знаешь, что изменилось с тех пор. Прошло ведь всего лишь…       Сколько времени прошло?       — Если ты меня терпеть не можешь, — пробирающим до костей взглядом Стив смотрит на тебя исподлобья, и его глаза кажутся удивительно живыми и ясными, как будто ненастоящими, потусторонними, — почему помог?       Более того — ты продолжаешь помогать ему. Любой другой на твоём месте уже сделал бы один определённый звонок, и Стив уже был бы далеко отсюда.       В этом доме нет телефона.       (Нет? Но ты уверен, что телефон был).       — Разве не проще было бы оставить меня истекать кровью?       Ты не хочешь отвечать и молчишь, но время тянется и тянется, и тянется, а Стив не сводит с тебя взгляд, требуя ответа. Когда настаёт момент отвечать, ты ощущаешь, что он вновь способен двигаться.       — Проще, — ты киваешь, соглашаясь. — Я думал об этом.       — И всё же поступил иначе. Почему, Б?—       «ПОЧЕМУ». Глупый вопрос.       Ты раздражён, тебя раздражают такие вещи, потому что они заставляют задумываться над тем, что тебя только больше запутывает и злит, тем не менее ты отвечаешь, надеясь, что на этом разговор закончится:       — Ты умирал. Такой ответ тебя устроит?       Стив продолжает молчаливо и пристально смотреть на тебя.       Нет, не устроит его такой ответ.       Ты тяжело вздыхаешь, чувствуешь себя так, как будто отправляешься на смертную казнь. Отчего-то это чувство оказывается тебе как никогда знакомо.       Атмосфера давит — пространство вокруг как будто сужается, становится совсем крохотным, и вновь сковывает так, что невозможно пошевелиться; дышать становится труднее, ты едва можешь ощутить, как поднимается и опускается грудная клетка. Холод прошивает тебя, как разряд тока. Ты крепче обхватываешь себя руками.       Стив не сводит с тебя глаз — он даже не моргает, замечаешь ты, Стив вообще моргает? — и повторяет:       — Почему, Ба?—       — Потому что ещё не время, — говоришь ты в итоге, удивляясь тому, что срывается с твоего языка. — Ты не должен умирать.       Ты догадываешься, что прозвучит следом, и точно — Стив говорит:       — Почему?       Стив повторяется, словно заевшая пластинка; будто он ничего больше не знает или не умеет говорить.       — Почему, Баки?       — Я… — ты не можешь ответить.       Баки.       Слова встают поперёк глотки.       Баки.       Ты мог бы что-нибудь придумать, сказать в ответ, что будет правильно, если Стив не умрёт, но не делаешь этого. Всё, о чём ты можешь сейчас думать, это—       БАКИ.       Что это? Похоже на имя, странное имя. Тем не менее ты не считаешь его незнакомым. То же было с именем Стива. От этого имени тебе даже становится чуточку теплее, становится чуточку светлее, из-за чего беспорядок вокруг становится более различимым, осязаемым.       Ты даже не представлял масштаб этого беспорядка.       Ты спрашиваешь, что это имя значит (для него, для тебя), почему Стив так обращается к тебе, но с твоего языка слетает только ответ на вопрос Стива. И этот ответ:       — Я не знаю.       Стив не кажется удивлённым.       — Не знаешь?       — Я не помню. Я почти ничего не помню, — добавляешь ты едва слышно. Ты не стыдишься этого, но не хочешь выставлять свои слабости напоказ.       Ты не понимаешь своего стремления казаться сильным перед Стивом. Тебе должно быть плевать на такое, плевать на Стива.       И тем не менее.       — И тебя это устраивает?       — Нет, — (кого такое могло устроить?), — но каждый раз как я пытаюсь это изменить и что-нибудь вспомнить, то чувствую себя так, как будто через голову проходит мощный разряд тока.       — Мне так жаль, Баки.       Лицо Стива искажается в виноватой гримасе и словно застывает. Оно кажется нереальным, похожим на засвеченный кадр из фильма, который ты никогда не видел.       К тому же разве бывают фильмы цветные?       Ты хмуришься. Ты мог ожидать сочувствия, но никак не чувства вины.       — Ты здесь ни при чём.       До недавнего времени Стива даже не было в твоей жизни.       (Ты уверен?)       Это точно не его вина.       (Ты ТОЧНО уверен в этом?       Стив, кажется, так не думает, а он определённо знает больше тебя. Тебе так не кажется?              ЗАТКНИСЬ).       Стив не слушает. Он берёт тебя за руку — ты видишь, что он сжимает твоё запястье крепкой хваткой, как будто хочет удержать от падения, как уже делал прежде—       (Ты уве—              ЗАТКНИСЬ ЗАТКНИСЬ ЗАТКНИСЬ—)       а затем повторяет:       — Мне так жаль, Баки.       От искренности становится неловко.       На секунду тебе кажется, что ты видишь, как лицо Стива искажается в уродливом немом крике, а его волосы треплет сильный порыв ветра, но стоит моргнуть, как всё исчезает. Ты отводишь взгляд.       Ты стряхиваешь руку Стива со своего запястья, но при том говоришь:       — Ты здесь ни при чём.       Ответа за этим не следует, и ты думаешь, что Стив согласился с тобой. Ты возвращаешь взгляд обратно — оказывается, ты говорил в пустоту; но Стив точно был здесь. Ты уверен. Ты не чувствовал его прикосновения, но это не удивительно: Стив взялся за левую руку, а ты почти ничего не ощущаешь левой рукой.       Ты оглядываешься по сторонам.       — Стив?..       Никто не отзывается. Кажется, что ты остался совершенно один, тем не менее ты слышишь словно из самого чрева темноты и холода: «БАКИ».       Баки, задумчиво повторяешь ты.       Что это вообще такое?

9

      Тебе часто снится один и тот же сон. В отличие от других снов, ты отчётливо помнишь его.       Ты заперт и не можешь пошевелиться; тело не слушается, как будто полностью онемело. Проходит немного времени, прежде чем ты понимаешь: не онемело — замёрзло; и, если ты пошевелишься, от тебя отломаются куски.       Приходится стоять неподвижно, чтобы остаться целым. Приходится подчиняться.       Ты не можешь даже закричать, чтобы позвать на помощь. К тому же ты знаешь, что это не поможет: никто тебя не услышит.       Ты остался совершенно один, окружённый со всех сторон несокрушимой стеной; и наблюдать за остальным миром ты можешь только через маленькое окошко — тебе не нравится то, что там происходит.              Этот сон сложно назвать кошмаром, тем не менее что-то в нём вызывает неконтролируемое чувство тревоги. Это не одиночество, нет, — ты привычен к нему, — это уверенность, что что-то должно произойти. Нечто плохое и неизбежное. Нечто, что причинит много боли. Нечто, против чего ты окажешься бессилен.

10

      Часы показывают всего лишь начало третьего ночи, когда ты просыпаешься. Какое-то время ты боишься пошевелиться и лежишь неподвижно, чтобы не развалиться на куски.       Ты ещё во власти сна.       Когда сонный морок спадает, а разум проясняется достаточно, чтобы понять, что ты бодрствуешь и можешь двигаться и это не разрушит тебя, ты с силой трёшь лицо ладонями, как будто это поможет стереть воспоминания о сне, но эти воспоминания удивительно сильны, и избавиться от них не получается.       В этом случае ты даже жалеешь, что способен помнить об этом. Наверное, в этом нет ничего необычного. Сон — не прошлое. Ты помнишь их, помнишь каждый сон, который видел. К тому же это нетрудно. Тебе снится либо это, либо вовсе ничего.       Ночи, когда тебе ничего не снится, ты считаешь благословенными.       Ты вновь смотришь на часы. Казалось, ты тёр лицо ладонями на протяжении несколько часов, но оказывается, что не прошло и минуты. Ты не удивляешься.       С недавних пор у тебя проблемы с ощущением времени. Может быть, потому ты так много бодрствуешь и чувствуешь себя так, словно очень долгое время сидишь на стимулирующих препаратах.       (Не поэтому ли ты так странно чувствуешь себя и видишь эти жуткие картины?       Видения?       Картины перед глазами до того живые, что действительно похожи на видения).       Ты точно знаешь, что больше не заснёшь. Это не первый случай. На самом деле, это повторяется каждую ночь.       Ты спишь на голом полу, потому что не можешь спать на кровати.       У тебя нет кровати.       Она должна быть, и память подсказывает, что кровать должна быть мягкой, но ты не знаешь этого наверняка. К тому же ты паникуешь, когда не чувствуешь спиной твёрдой поверхности, не чувствуешь себя в безопасности, когда лежишь на чём-то мягком, из-за чего ты напряжён больше обычного — тебе кажется, что ты проваливаешься и летишь прямиком в бездну, не в силах остановить свободное падение. Ты не смог бы сомкнуть глаз, лёжа на мягкой кровати или матраце. Тебе казалось бы, что вот-вот что-то случится, и ты не сможешь помешать этому.       Совсем как во сне.       Может быть, даже хорошо, что у тебя нет кровати.       Ты поднимаешься с пола, аккуратно убираешь одеяло и подушку — все движения скупые и выверенные до автоматизма. Однажды застав тебя за этим занятием, Тони сказал, что со стороны ты мало похож на человека.       «И на кого же я похож?»       Ты нутром чувствовал, что ответ тебе не понравится, но спросил всё равно.       Сначала Тони замялся, но потом всё же сказал, пожав плечами, словно его совершенно не заботят твои чувства.       (Ты знаешь, что это ложь. Ты видишь это, когда смотришь на Тони, и в этот момент его тёмно-карие глаза словно сияют лёгким синим оттенком.       СИНИЙ—              Какого цвета твои глаза, ты помнишь это?)       "На славно отлаженную машину, — подумав, Тони добавил: — Даже не на андроида. Мне казалось, я слышал, как работают механизмы в твоей конструкции".       Ты не стал говорить, что почти постоянно слышишь механическое щёлканье и жужжание, раздающееся поблизости, как будто прямо у левого уха. Слова не шли из глотки: в тот момент ты испытывал больше страх, нежели недоумение. Если Тони тоже мог слышать, как работают механизмы, это могла быть не просто слуховая галлюцинация, мучавшая исключительно тебя.       Это могло происходить на самом деле.       Всё чаще ты думаешь о том, чтобы проверить, человек ли ты. Будет грязно, скорее всего, но ты будешь аккуратен. Тем более у тебя есть полиэтиленовая плёнка.       Ты умеешь потрошить людей — не сложнее, чем потрошить тушу дикого животного, — но каждый раз, как ты решаешься заняться этим, Тони оказывается поблизости, как будто знает, какие мысли роятся у тебя в голове. Из-за Тони проверку приходится из раза в раз откладывать. Ты не станешь потрошить себя у него на глазах.       То, что Тони раз за разом срывает твои планы, тебя не останавливает. На самом деле, ты думаешь об этом даже сейчас.       Сейчас подходящее время: ночь, все ещё спят — никто тебя не увидит, никто не сможет помешать, а тебе НУЖНО знать.       Ты идёшь за ножом бесшумной, мягкой поступью, как кошка. Ты крадёшься так тихо, что тебя невозможно услышать, но, когда ты оказываешься на кухне, ты оказываешься там не один.       Цель не достигнута. Задание не выполнено.       Когда ты осознаёшь это, то невольно напрягаешься всем телом.              ты разочаровал нас, и ты знаешь, что произойдёт следом.              Как будто ждёшь нападения. НАКАЗАНИЯ.       Ты незаметно оглядываешься. Кроме Стива ты никого не видишь, но, даже зная это, расслабиться не получается. Тебя не покидает уверенность, что вы не одни. Кто-то таится в тенях, следит за вами и выжидает момент, чтобы напасть, когда никто из вас не будет этого ожидать. Эта тактика срабатывает почти всегда, почти с любым противником.       Ты знаешь об этом, потому что не раз делал так же.       Встретившись с тобой взглядом, Стив улыбается.       Стив выглядит так, словно ждал тебя. Ты думаешь, что это невозможно, но никак не можешь отделаться от этой мысли. Нечто — знакомый тихий голос, едва различимый даже в тишине, — твердит, что Стив знает тебя даже лучше, чем ты знаешь самого себя.       (Прислушайся. Прислушайся и спроси его, умоляй—              ЗАТКНИСЬ).       Ты стараешься прогнать этот голос. Когда ты думаешь, что у тебя получилось от него избавиться, голос возвращается.       (Умоляй его, умоляй его, умоляй его, умоляй его, умоляй умоляй умоляй умоляй умоляйумоляйумоляйумоляйумоляйумоляйумоляй—       умоляй его, он ответит, скажет, расскажет всё, о чём ты хочешь знать,       УМОЛЯЙ ЕГО, БАКИ).       — Привет, — шепчет Стив, словно боится, что может разбудить Тони.       Ты даже не уверен, что Тони сейчас находится дома. В последнее время у него появилась дурная привычка сбегать по ночам из дома на свидания, даже не предупредив.       Подумав о нём, ты сразу же спрашиваешь:       — Тони?       — Ушёл. Он сказал, ты разрешил ему, так что я не стал его останавливать, только сказал быть осторожнее, — добавляет Стив, точно оправдываясь.       Ты резко его перебиваешь:       — Раз мы одни, почему ты шепчешь?       Знакомый голос тоже продолжал шептать слова, которые никак не могли оказаться правдой, из-за чего ты с трудом разбирал, что говорил Стив.       В ответ Стив пожимает плечами и улыбается.       — Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен сейчас спать?       — Я спал, но мне приснился кошмар, — Стив пожимает плечами, и ты вновь оглядываешь его.       На лице Стива нет ни следа кошмара, ни следа сна, но Стив выглядит помятым как после драки.       — Он был… о тебе, — неловко признаётся Стив, продолжая. Он смотрит прямо в глаза всё тем же потусторонним немигающим взглядом. — Мне снился тот поезд, и я опять не смог тебя поймать, и ты…       Стив говорит так, точно ты должен понимать, что он имеет в виду, но ты не понимаешь.       — О чём ты?       — …упал, а я ничего не мог с этим поделать — только смотреть.       Стив тянет к тебе руку, но не может достать, хотя ты стоишь на расстоянии шага от него. Это далеко, так далеко — и с каждым прошедшим мигом расстояние между вами увеличивается, будто растягивается.       Выражение лица Стива становится пустым, когда вместо тебя он хватает рукой воздух. Стив сжимает кулаки и зажмуривается; по лицу начинают течь слёзы. Это происходит за доли секунды, как будто где-то внутри него есть переключатель — пару мгновений назад Стив даже не выглядел так, словно собирался разрыдаться, а теперь он не может остановить судорожных рыданий.       — Но даже это оказалось мне не под силу, и в итоге я зажмурился.       Стив кажется невероятно далёким, и с каждой секундой он всё дальше и дальше, хотя ты не сдвинулся с места.       Воздух становится свежим и холодным, как будто вы на вершине горы; ты дышишь и видишь собственное дыхание, вырывающееся облаком пара изо рта. Порывы ледяного ветра бьют в лицо.       Ты чувствуешь, будто падаешь, падаешь, падаешь, падаешь спиной вперёд — ты не видишь куда, но знаешь, что будет больно, очень больно и одиноко, и страшно, и зажмуриваешься, и так страшно, Господи, как же страшно; ты не хочешь падать вечность, а кажется, что это будет именно вечность, но Стив цел, но—       Господи, Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!..       — А что ты здесь делаешь?       Голос Стива доносится словно издалека, но даёт опору, и ты цепляешься за него, как утопающий за спасательный круг.       Глубоко дыша, ты открываешь глаза и чувствуешь, что крепко стоишь на своих двоих. Вокруг всё ещё холодно, тебе безумно холодно, но это уже привычный холод — дыхание больше не вырывается паром изо рта.       — Тоже кошмар?       Стив во все глаза смотрит на тебя. Ты смотришь на него в ответ.       Лицо Стива не выглядит заплаканным; его щёки даже не мокрые от слёз, голос не сипит.       Ты не отвечаешь, и Стив в один короткий миг оказывается рядом — ты не успеваешь даже заметить, как Стив двигался: вот Стив был невыносимо далеко, а сейчас берёт тебя за плечи и заглядывает в лицо, обеспокоенно хмуря брови.       Стив едва тёплый, как будто и вправду только что был на морозе, на жутком кусачем холоде; только что был вместе с тобой, там, среди голых угольно-чёрных деревьев, острых камней и белоснежного снега, окроплённого густым красным цветом. Кровью.       Твоей кровью.       — С тобой всё в порядке, Бак?       Ты растерянно моргаешь, стараясь понять, что это только что было, а потом киваешь. Физически ты в порядке—       Механическое жужжание и щёлканье. Постоянный холод.       НАВЕРНОЕ, в порядке.       Ты не можешь сказать этого точно. Казалось, ты уже давно не задумывался над такими вещами. Это делали другие люди — следили за твоим состоянием?       Это делали другие люди.       Ты молчишь. Ты сомневаешься, что будешь в силах что-нибудь произнести, потому что лёгкие саднит так, будто ты только что кричал во всю силу.              Пару часов спустя ты уже не помнишь об этом, как порой не помнишь, кто, к чёрту, такой Тони.

11

      Если не обращать внимание на то, как Стив относится к тебе (с какой-то нездоровой одержимостью, как будто ты — или кто-то похожий на тебя (ведь ты его не знаешь; так ли это?) — умер у Стива на глазах, а теперь неожиданно оказался жив), то, в целом, Стив не делает ничего, что могло бы настроить против него, и ведёт себя вполне обычно.       Ты думаешь, что это должно быть подозрительно, но ничего подозрительного за ним не замечаешь. Это может быть ловушка, искусная игра на публику, но тебе раньше доводилось иметь дело со шпионами, и Стив не выглядит как один из них.       (Верь ему).       Стива легко прочесть, всё буквально написано на его лице: он плохо скрывает внутренние переживания, эмоции. Кажется, он даже не старается что-то скрывать от тебя—       (Или ты отлично его знаешь.       Ты его знаешь, ты его знаешь, знаешь—)       Ты как будто даже можешь прочесть его мысли, если бы только этого захотел.       Кажется, Стив действительно хороший парень, так что ты задумываешься над тем, что заставляет тебя считать Стива врагом. Личным врагом, а не врагом государства, что было бы более логично.       Ответа на этот вопрос у тебя нет. Более того — ты даже не можешь найти причины, из-за которых подобные мысли возникли у тебя в голове, но ты не можешь представить себя без этих мыслей, не можешь вспомнить ни дня без них. Ты думал так, даже когда не встречал Стива лично. Есть предположение, что ты думал так, даже когда не знал Стива — не знал о том, что существует такой человек. Словно кто-то внушил это тебе задолго до того, как ты сформировал собственное мнение о Стиве, а оно, если отбросить незначительные, мелкие детали, оказывается положительным.       Правда такова, что ты не считаешь Стива врагом на самом деле, но отказаться от внушённого мнения непросто, как непросто перестать винить себя в смерти Говарда и Марии.       На самом деле, в тот день ты сделал всё, что было в твоих силах, чтобы защитить Говарда и Марию Старк. Ты знаешь это, и другие теперь тоже это знают, тем не менее ты не можешь отделаться от чувства, что подвёл их, предал. Оно тяжестью лежит в груди, и ты больше не знаешь, что делать с этим. Все известные тебе способы, чтобы избавиться от этой тяжести, ты уже перепробовал. Они не помогают.       (Что тебе способно помочь?       Кто).       Какое-то время ты даже верил обвинителю, утверждающему, что ты был в сговоре с убийцами, а ранения, которые ты получил, самоотверженно закрывая собой Марию, нужны были лишь за тем, чтобы отвести от себя подозрения. Обвинитель смотрел прямо на тебя, в тебя, видел всё, и его глаза были так похожи на глаза Тони в этот момент; его взгляд бы яростным. Обвинитель тебя ненавидел. Ты его понимал.       А потом тебя отпустили, как будто ничего и не было. Как будто тебе всё это только приснилось.       Долгий сон длинною в шесть месяцев. (Такого же не может быть?)       И вот, после шести месяцев сна, после шести месяцев непрекращающихся судебных слушаний и споров с тебя сняли все обвинения — твоим словам наконец поверили.       Во всяком случае, ты думал так до тех пор, пока не узнал, что за тебя замолвило слово некое вышестоящее лицо. Ты не знал, кто это был, не знал, кто это мог бы быть. У тебя, конечно, было много знакомых, некоторых из них можно было даже назвать друзьями, но как только ты оказался на скамье подсудимых, то остался один. Никто не хотел иметь ничего общего с убийцей Говарда и Марии Старк, а после произошедшего тебя стали определять именно так, и было неважно, кем ты являлся прежде. Неважно, сколько хорошего сделал.       Ты остался один, даже когда вышел через парадные двери из здания суда; но жизнь продолжалась, и думать об этом времени не было. К тому же потом в твоей жизни появился Тони — на голову свалилось сразу много хлопот. (Но череде однообразных дней, которые представляли твою жизнь, не пришёл конец, и может быть, ты всё-таки сошёл с ума от того, что не понимал, какой сейчас день, ведь они так похожи друг на друга — один кошмарный день, поставленный на бесконечный повтор).       Ты правда сожалел о том, что случилось с Говардом и Марией Старк, ведь ты в равной мере с теми, кто организовал убийство Старков, виноват в том, что Тони стал сиротой. Но ты старался исправить это. Ты усыновил Тони и попытался дать ему то, чего лишил, — семьи, хотя уже тогда догадывался, что у тебя не получится сделать это в полной мере. Тони было тогда девять, он был умён не по годам, и тебе казалось, что Тони знает, что случилось на самом деле, кто ты такой на самом деле и что за скелеты хранятся в твоём шкафу. Знает и ненавидит тебя.       Изначально ты не планировал усыновлять Тони, но чувство вины грызло и грызло, и грызло до тех самых пор, пока ты не опустился на одно колено в том коридоре, а Тони не оказался в твоих руках.       Нет, чувство вины не исчезло — оно, как и прежде, оставалось твоим верным спутником, но теперь, когда ты смотрел на Тони и видел, что тот жив и в порядке, даже счастлив, ты мог делать вид, что не замечаешь его присутствия.

12

      Стив пронзительно смотрит на тебя исподлобья немигающим взглядом. Он тут довольно давно, чтобы ты привык к этому, тем не менее каждый раз, как Стив так делает, тебе не по себе. Ты стараешься не показывать этого (нельзя показывать свои слабости, и лучше бы тебе это запомнить), но Стив как будто видит тебя насквозь. Как и ты его, впрочем. Ты знаешь, что Стив собирается что-то спросить. Что-то, что тебе определённо не понравится, потому он медлит (нельзя медлить; в следующий раз, когда ты будешь медлить или колебаться, убить или нет, тебя будет ждать более строгое наказание — кажется, ты понимаешь только такой язык).       — Что?       — Ты правда не знаешь меня? — спрашивает Стив. Он так и не моргает.       Ты отрицательно качаешь головой.       (ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ!—)       Если допустить, что когда-то ты знал человека по имени Стивен Роджерс, то уже не помнишь этого. И вряд ли сможешь вспомнить.       Стив невесело улыбается.       — Жаль. Потому что я тебя знаю.       — И что это должно значить?       — Почему бы тебе не решить это самому?       Ты играешь желваками. Тебя нервирует поведение Стива; нервируют его вопросы, намёки и недомолвки; нервирует тон его голоса, подразумевающий, что ты должен помнить всё, о чём Стив рассказывает, хотя это невозможно; нервируют его пронзительные внимательные взгляды. И при этом указать ему на дверь ты не можешь.       Ты пытался, но не мог произнести ни слова, когда собирался сказать, что Стиву пора проваливать. Что-то мешало тебе сделать это и мешает до сих пор. Ты догадываешься, что на этот раз — это ты сам.       Может быть, ты не хочешь, чтобы Стив уходил.       Может быть, тебе необходимо, чтобы Стив остался. Когда он рядом, с тобой творится нечто странное и непонятное, порой даже необъяснимое, но ты никогда прежде не ощущал себя настолько живым, настолько настоящим.       Наконец ты ощущал себя человеком, а не слаженным механизмом.       Поэтому, когда Стив говорит, что ему пора уходить, и настаёт время прощаться, ты чувствуешь себя— Ты стараешься подобрать наиболее подходящее слово, но единственное слово, которое крутится у тебя в голове, — «ПОТЕРЯННЫЙ».       Ты чувствуешь себя потерянным. Это неожиданно. Сначала ты не хотел даже помогать Стиву, а теперь чувствуешь себя так, как будто лишишься какой-то части, важной части самого себя, когда Стив уйдёт. Покинет тебя.       БРОСИТ.       И ты будешь падать и падать, и падать, ожидая смерти, которая так и не наступит.       

13

             — Что ж, кажется, настало время прощаться, — Стив грустно улыбается. — Я буду скучать по тебе, Бак.       Ты не знаешь, почему позволяешь Стиву обращаться к себе подобным образом: ты так и не смог примерить на себя это «БАКИ» — как будто пытался влезть в вещь не по размеру, хотя ожидал, что она подойдёт. У тебя было предчувствие, что она должна была подойти. Сесть на тебя как влитая.       И тем не менее.       Ты должен был остановить Стива ещё в самом начале, но не сделал этого, а сейчас уже было бессмысленно: Стив уходил.       Ты думаешь предложить ему остаться (ты жаждешь этого даже больше, чем способен осознать), но в итоге предлагаешь только рукопожатие. Оно хотя бы выглядит уместным.       — Прощай, Стив.       Стив смотрит на твою руку со странной смесью разочарования и печали во взгляде, а потом делает шаг на встречу и сжимает тебя в объятиях. Объятие пылкое, но короткое, как будто Стив передумал, как только ты оказался у него в руках, потому что ощутил, что ты холодный, как мертвец, а никто не хочет обнимать мертвецов.       Вы только вдвоём; Тони нигде не видно, и это нечто иное, чем ощущение, которое возникает, когда Тони, не предупредив, уходит на свидания.       Кажется, его вообще нет.       Никто не смог бы вам помешать, однако Стив стремительно отстраняется, и ты думаешь, что на этом всё, но Стив берёт тебя за руку. Левую. Ты смотришь на свою левую ладонь, крепко-накрепко сжатую пальцами Стива (ты можешь только догадываться об этом по побелевшим костяшкам на его руке), и тебе кажется, что Стив начинает исчезать, как начинает исчезать из памяти это имя.       «БАКИ».       Ведь это имя. Может быть, когда-то оно было даже твоим. Тот парень— тебя так называл. Он ведь не может ошибаться, правильно?       Смешно, ты даже не помнишь, как его зовут, не помнишь, как он выглядит и как звучит его голос, ведь это было так давно, целую жизнь назад, может, даже больше, но уверен в том, что он был прав.       Ты слышишь полный боли и горя крик—       БАК!—       Это чьё-то имя? Звучит, как имя. Ты не знаешь, кому оно принадлежит. Это важно?       Он не помнит.