Громких чувств безликий пепел

Лера отфыркивается от воды, проводит ладонями по лицу и жмурится, избавляясь от влаги с ресниц. А когда открывает веки и смотрит на собственное отражение, не сдерживает крика: ее глаза медленно затапливает молочный туман, перекрывая цвет радужки. Ужас сковывает каждую клетку тела и Лера понимает, что не может сделать вдоха. В висках беспрестанно стучит только — «Юля! Юля! Юля!», и даже истеричная мысль о том, что ее больше нет не может пробиться сквозь это отчаяние. — Лера? — мама осторожно касается костяшками двери. — У тебя всё в порядке? — Нет... — выдавливает Лера и всё смотрит и смотрит на своё отражение. — Нет... Мамочка, нет... Ничего уже не будет в порядке никогда... — Лера! — мама все же дергает ручку и бросается к ней, — Лера! — Она умерла... умерла... умерла! Слёз нет, хотя очень хочется заплакать, разрыдаться, возможно скатиться в некрасивую и глубокую истерику, чтобы наконец сердце хоть немного забилось в груди, хоть от чего-то. Но в глазах сухо и только застывшая бесконечная пустота. Руки мамы обхватывают её, обжигают своим теплом и живостью; и это больно. Потому что у Юли всегда горячие ладони и она так здорово гладит её скулы, касается губами лба... — Доченька моя... — Лера поворачивается к маме, видит светящийся ободок радужки, подтверждающий живую связь между ней и отцом, и чувствует, как будто падает в пропасть бесконечное мгновение. У неё больше нет соулмейта. Она теперь одиночка.

***

Прятать свою потерю Лера не хочет: не пытается скрыть за цветными линзами или темными стеклами солнцезащитных очков. Смотрит прямо, немного устало, отвечает ставшее уже привычным и даже не вызывающим видимых эмоций: — Да, потеряла. Да, не уберегла. Да, теперь она там, а я все еще здесь. Иногда ей все еще хочется разбить костяшки о стену, иногда свернуться в клубок, дрожащий от боли и ужаса, что вновь осталась одна против всего мира и всех в нем, только обретя ту, что встала бы спина к спине и помогла бы выгрызть собственное счастье. Юлино фото на заставке заставляет улыбаться, хотя где-то внутри постоянно вспыхивает желание заплакать. Не получается. Только смотреть и смотреть, ощущая, как внутри дрожит и вибрирует потребность найти справедливости. Ее лишили части души, вырвали кусок сердца наживую, оставили кровоточить раны. Юля бы сказала, что нужно отпустить и отступить. — Так бывает ведь, — криво ухмыляясь, хмыкнула бы и ласково провела по макушке, взъерошивая волосы. Вот только она уже не скажет. Никому и никогда.

***

— Посмотри мне в глаза и повтори еще раз, — Лера вскидывает голову и тихо повторяет, глядя Диане в ее такие же мутные и блеклые глаза, как у нее самой: — Повтори это. — У нас с тобой есть шанс. — Сдохнуть? — Это можно сделать и при наличии живого соулмейта, — у нее ухмылка какая-то злая выходит, будто непонимание Леры ее по-настоящему трогает и задевает. — Думаешь, я, когда у меня Игорь на руках умирал, не хотела сразу же за ним уйти? Лера отшатывается — для нее откровение, что Дубиной пришлось пройти через... такое. Как только в здравом уме осталась... — Я люблю ее. — А я его. И если мы с тобой оставшиеся без пары половинки, то почему бы не сделать нашу жизнь проще и найти смысл друг в друге? — Сломанные игрушки новыми не станут. Диана касается ее подбородка пальцами, поглаживает мягко и качает головой: — Я никогда не могла себе позволить оставить сломанные игрушки без внимания и любви. Есть в них свое болезненное очарование. Неправильно это все и глупо, но... Лера думает, что раз внутри нее только тьма и боль, то какая собственно разница кто будет с ней рядом? Может быть им хотя бы вдвоем хватит сил прыгнуть в бездну?