Клодий и Клодия

Клодия, 16-летняя красавица с длинной косой смольных волос, юркнула в коридор между атрием и спальнями, чтобы подслушать разговор, и так бывший достаточно громким. - Если так будет продолжаться, она опозорит весь наш род! Вместо того, чтобы славить нас как потомков добросовестной весталки и доблестного Аппия Слепого, все будут обсуждать, с кем Клодия обжималась в лавке горшечника! – отец был в ярости и, очевидно, во всём обвинял свою жену, которая если и волновалась, то не подавала вида. - Аппий, не надо паниковать. Девочка взрослеет, ей становятся интересны молодые люди… Это естественно, я сама была такой в её возрасте. - Тогда я рад, что у тебя этот возраст прошёл. Внуши ей хоть толику разума: поговори, убеди, что ей с её родословной нельзя шататься по сомнительным кварталам и кричать, что ей только вздумается! Я уже не могу держать под крылом такую дочь! - Не можешь – не проблема! Давай выдадим её замуж, она уже давно вступила в возраст завидной невесты. Думаю, тогда она остепенится, а если нет… что ж, за все эти слухи будет расплачиваться её муж, а не мы. Клодия, стоя за дверью, состроила недовольную мордочку и вышла в соседнюю комнату. - Ты расстраиваешь маму с папой, это очень дурно с твоей стороны, - то ли всерьёз, то ли полушутя высказался статный юный красавец за письменным столом, выводящий письмена на восковой табличке. - О, братец, это обычная родительская трёпка. У них всегда найдётся повод поворчать, - девушка подошла к Клодию со спины и обвила его плечи руками. – До тех пор, пока они не вытащат меня замуж, я за них спокойна. - Значит это продлится недолго, - юноша стряхнул её руки с видимым раздражением и вновь взялся за стиль. – Уйди, ты мне мешаешь. - Что у тебя там? – Клодия заглянула ему через плечо. – Какие страшные буквы! Варвар! - Сама ты варварка, это греческий, язык самых просвещённых интеллектуалов! Тебе такой никогда не стать, ты дурочка. - Что? Да как ты смеешь меня обижать? Я стану великой женщиной, и мне даже не придётся читать эти эллинские буквы! Но ты ещё слишком мал, тебе не понять, чего я добьюсь. - Да-да, конечно. Только если сам Цезарь возьмёт тебя в жёны и подарит тебе каплю благоразумия. - О нет, этого в моих планах нет, - Клодия игриво отодвинула восковую табличку в сторону. – Я хочу выйти за тебя. - За меня? У тебя новый вид помешательства? – Клодий отстранился. - Нет, это всё тот же, старый. Я просто весь день вспоминала, как мы с тобой гуляли в Календы в саду… Как ты меня обнимал… Как твои руки снимали фибулы с моего платья, и оно словно стекало вниз, на свежую зелень, по моим белым ногам… - Клодия, прекрати. Даже в Греции такие браки разрешены только между двоюродными братьями и сёстрами… Не позорь семью, пойми, как ты себя ведёшь. - Как я себя веду? Нет, тогда ты говорил что-то другое… Ты говорил: «ты знаешь, к чему это приведёт, если мы не остановимся?». И я знала! – Девушка засмеялась и села к брату на колени, чтобы шутливо пройтись пальчиками по его груди, запахнутой в строгую тогу. – Ты был во мне, и я была твоя. Мы стали ближе, чем наши родители только могли представить! Щёки юноши вспыхнули алым цветом, и он постарался столкнуть сестру с колен, но та только пуще рассмеялась и обхватила его руками. - Ты слишком нервничаешь, Клодий. Это всё ничего, в этом нет ничего постыдного. Просто признайся: я тебе нравлюсь. Я снюсь тебе ночами, я отражаюсь в зеркалах и на спокойной водной глади, и когда ты читаешь о гетерах на своём греческом, у каждой из них моё лицо и моё тело. Клодий постарался отвернуться, но девушка, почуяв это, настойчиво заглянула ему в глаза так, что он почувствовал, будто все члены его онемели, и он не может пошевелиться. - Это ничего, Клодий, я тоже тебя люблю, - её голос стал серьёзным, и ни тени улыбки не было больше заметно на её прекрасном лице. – Мне страшно при одной только мысли, что меня заставят выйти за какого-нибудь чужого, лысого, толстого, грубого мужлана, который ничего обо мне не знает и о котором я сама не хочу ничего знать. Я так тебя люблю! Я люблю то, что ты всегда рядом. То, что я помню тебя всю жизнь, каждый год, каждый месяц, каждый праздник, каждый присутственный и запретный день, когда восходит Аполлон и когда светит Диана. Я люблю твои тёмные глаза и твой пушок на подбородке. Мне нравятся твои острые плечи, худой живот и тонкие бёдра. Я знаю всего тебя, а ты знаешь меня лучше, чем кто-либо ещё. Если я выйду замуж… меня уведут отсюда, увезут все мои платья, мои украшения и куклы, мою комнату отдадут прислуге, и я смогу видеть тебя лишь мельком… Ты будешь проходить по площади, стремительно взрослеющий, со своим манящим взглядом, и все римлянки будут оборачиваться тебе вслед, а я буду где-то там, за рядами лавок, выбирать овощи на обед… - Нет, так никогда не будет! Клодия, я всегда буду рядом с тобой, я никогда тебя не брошу! Даже если на твой безымянный палец наденут кольцо, а на голову накинут огненную фату, я всё равно буду рядом. Я твой лучший друг. - И мой первый мужчина, - Клодия сильнее обняла своего брата: она не могла пойти на большее, зная, что родители находятся в доме. Брат с сестрой ещё долго так сидели: она пропускала между своими пальцами его мягкие чёрные волосы и тихонько целовала его шею так, словно ей было дозволено лишь на доли секунды коснуться его кожи губами, а он закрыл глаза и гладил своей широкой ладонью её изящную спину, не смея поверить в то, что происходит. Вот она, в его руках. Только-только распустившийся цветок, но уже такая смелая, такая независимая и гордая, почти совсем взрослая. И только здесь, в его объятиях, она тает и её отстранённость даёт слабину. Он и не понял, когда влюбился: просто так вышло. Просто в один день ему захотелось её поцеловать, и она не стала противиться, а наоборот, со всей страстью прильнула к его телу и ответила на поцелуй. Бывает же так: жить рука об руку 14 лет и внезапно понять, что нет никого дороже, нет никого, кто бы заставлял кровь бурлить в жилах и хотеть, хотеть, хотеть… Чувствовать смертельную жажду утолить плотский голод, схватить её и познать так, как познают подданные Венеры, всю ночь переливая измотанные души из уст в уста. - Ты ведь меня не оставишь? – так по-детски прошептала она. - Никогда.