Зарянка

      Мёртвая зарянка — дурной знак.       Птичья тушка с запекшейся кровью на оранжевой грудке валялась в пыли, не заметная беглому взгляду — одна из многочисленных кошек, населяющих этот приют, постоянно приносила добычу к чёрному ходу, откуда каждый вечер тайком выходила Майя и брала кошку на руки, лаская. Она громко мурлыкала, тёрлась головой о девичий подбородок, и, кажется, видела в невысокой тощей девушке своего недоедающего ребёнка — как иначе объяснить мышиные и воробьиные тельца, которые кошка оставляла и, если Майе случалось застать её, подталкивала их носом?       У этой рыжей с белым пятном на голове, как и у многих других, не было имени — однажды, на шестой год существования приюта, один из мальчиков подобрал в городе кота, кот оказался беременной кошкой, подарившей сиротам несколько поколений котят, и руководитель посчитал невозможным лишать детей общества этих созданий, только вот имён никто им не придумывал, так и ходили «котами» и «кошками». Своё Майя получила в далёком мае 1713 года, когда нянечка Людмила Ивановна, нашедшая свёрток с тихой трёхмесячной девочкой, не придумала ничего лучше, чем назвать её в честь этого месяца — и вдобавок дать фамилию Борисова, от имени ответственного за их приют Бориса Емельянова, в которого нянечка была самую малость влюблена и благодаря которому мир принял много новых Борисов и Емельянов.       Майя оттащила птицу в лес. Он начинался совсем рядом — сделать двадцать один шаг от скрипящей двери чёрного хода, перепрыгнуть древесный корень и пролезть под треснувшими ветвями. У ели стояла лопата: от кошкиных подарочков, если их не съедали другие коты, приходилось избавляться самой.       И всё же мёртвая зарянка не к добру.       Сегодняшний день — последний, что она проведёт под крышей приюта: не хочется покидать его с плохой приметой за спиной. Майя поёжилась.       Лето выдалось холодным; Майя мёрзла жутко от каждого дуновения ветра, натягивала морковного цвета шарф до самого носа и прятала в его концах, опускающихся на грудь, подрагивающие ладони, сцепляя пальцы или перебирая потрёпанные временем шерстяные кисточки. Этот шарф был с ней с младенчества: в нём её, ещё крохотную, подкинули к дверям приюта, в нём же она прятала руки от холода, он, кажется, был с ней каждое мгновение в течение семнадцати лет, став второй кожей.       Солнце опускалось, окрашивая небо в розово-красный, нужно возвращаться. Майя являлась самой старшей воспитанницей и, как к тому же ещё и самая ответственная и молчаливая, была допущена до помощи с бумагами Борису Матвеевичу. Она не знала, как — няни и учителя не рассказывали, а на вопросы лишь шикали и прикладывали указательные пальцы к губам — но мужчина ослеп давно, лет десять назад, когда Майя ещё толком его не знала и видела редко, и уже не мог вести записи своим прежним каллиграфическим почерком; ему помогали старшие дети, ещё не ушедшие за пределы приюта, и вот уже три года Майя приходила к нему днём и вечером, в перерыве присматривая за малышами и занимая их пением, и записывала всё, что Борис Матвеевич надиктовывал. Поначалу Майя робела: высокий, опускающий голову, чтобы пройти в дверной проём, держащий руки сложенными за спиной, со шрамом-рубцом, от щеки до виска проходящим через белые глаза, и выглядевший так, словно эти глаза видели всё острее и чётче, чем могли видеть здоровые — он казался кем-то, кого не грех бояться. И Майя боялась. Отворачивалась от него, смотрела только в толстые тетради, больше напоминающие личные дневники, чем серьёзные бумаги с делами приюта, выписывала слова с длинными узкими хвостиками у «з», «д» и «у», ждала момента, когда он предложит разделить с ним чашку чая, и поскорее убегала, спешно и неуверенно оправдываясь. Со временем этот нелепый страх ушёл, и теперь, всматриваясь в его лицо, так пугавшее раньше, Майя хотела проследить пальцами дорожку шрама, чтобы он скрылся, как выдуманный, и зрение Борису Матвеевичу вернулось. С ним было интересно — он тоже привыкал к ней, не доверяя всего, прислушивался, рассказывал разные истории, даже начал улыбаться в её присутствии в ответ на приглушённый смех — в какой-то момент он раскрылся перед Майей человеком весёлым, и она злилась на себя за то, что не увидела всего этого раньше и потеряла почти год, который можно было провести в разговорах с Борисом Матвеевичем, знающим столько всего.       Майя постучалась в двери его кабинета — трижды по два и лёгкий стук напоследок — и сразу зашла, не дожидаясь разрешения. Борис Матвеевич сидел под окном и медленно потягивал чай из огромной кружки, собранные в низкий хвост седые волосы на пробивающемся через стекло солнце цветом напоминали покрытый блестящим снегом пепел. Когда он так постарел? Майя понимала, что это произошло не за день, да и сама она не раз подмечала его седины…но почему-то осознала это только сейчас.       Борис Матвеевич был врачом сорока пяти лет, когда по примеру митрополита Иова занялся открытием приюта «для незаконнорожденных и всяких подкидных младенцев» при больнице, в которую пришёл ещё мальчишкой да так и остался, исполняя все поручения и впитывая всё, как мох. Работа затянулась, и детей они начали принимать только спустя пару лет; здание нашлось в получасе ходьбы от больницы. Мать часто повторяла ему, что назвала Борисом, чтобы он боролся — и он боролся всю жизнь: добивался возможности стать врачом, ходил с Голицыным в Крым, но дошёл до него только с Петром, отстаивал свою затею с приютом, и потом, ослепнув, с трудом, кровью и слезами Людочки Ивановны, но убедил попечительский совет, что даже невидящим способен поддерживать всё на должном уровне — врачебную практику официально пришлось оставить, но ничто не мешало Борису Матвеевичу выступать советчиком для сменивших его молодых врачей, и, уже скрывая, проводить некоторые манипуляции самостоятельно. Майя не могла утверждать, но чувствовала, что вместе с учениками он занимался чем-то незаконным — дублируя слова Бориса Матвеевича, она каждый день аккуратно выводила завершением фразу «все мы здесь делаем работу Господню», но иногда, в вечера, когда он бывал особенно хмурым, последними словами становились «и это — не против воли Его». Майя не задавала вопросов.       Борис Матвеевич поставил чашку на подлокотник кресла, но не поднялся, как обычно: чаще всего, диктуя, он ходил по кабинету и брал книги с полок, открывая их и прощупывая страницы и обложки. Книг у него было много — шкафы с ними легко заменили бы стены. Он и Майе разрешал их брать, так что долгие часы после чернильной точки в толстой тетради они могли обсуждать то, что она выбирала. Первой книгой стала «Звезда пресветлая», о которой Майя говорила взволнованным шёпотом, но вот внимание привлекло потёртое издание анатомического атласа — и Майя пропала. — Присаживайся.       Борис Матвеевич наклоном головы указал на кресло около себя; на подоконнике дымился чайник, среди стопок газет и бумаг на столе лежала, свернувшись клубком, кошка, старая, полосатая, с подбитой лапой и порванным ухом. У неё даже было имя — Мурлыка — которое дал много лет назад тогда ещё щербатый мальчишка, которого Майя знала взрослым парнем: он ушёл в город, подался в ремесленники и несколько раз успел приехать навестить оставшихся малышей. Как раз после его ухода Майя и осталась самой старшей. Колька Резанов казался ей слишком громким, слишком суетливым, слишком подвижным — всё в нём было слишком, но ребята уж больно по нему скучали, так что Майя радовалась, когда он приезжал — её дети тоже любили, но иначе, да и она не могла дать им той энергии, которую своим присутствием зажигал Коля.       Майя опустилась в кресло и взяла протянутую чашку. Горячий фарфор обжигал кожу, пар поднимался высоко и щекотал нос. — Мы будем писать? — Сегодня — нет. Завтра ты уедешь, с моей стороны было бы неправильно лишать тебя возможности попрощаться. Разрешаю пропустить отбой.       Борис Матвеевич поднял уголок губ, улыбаясь. Майя дула на травяной чай, остужая, наслаждалась его ароматом и наблюдала за рябью. Отбой она нарушала не раз, чаще всего из-за разговоров с ним, и потом торопилась в постель под сетования Людочки Ивановны или негодование Ольги Степановны. — Благодарю. Борис Матвеевич, я могу занести вам атлас перед… — Не надо, — он не дал договорить, — я хотел его тебе подарить. — Борис Матвеевич, не стоит…       Майя часто брала этот атлас Бидлоо — «Анатомию человеческого тела в 105 таблицах, изображенных с натуры». Иллюстрации в нём завораживали, приковывали взгляд, и Майя могла сидеть над ним долго, так, что затекала спина и ломило поясницу, рассматривая изображения и сверяя их с собственным телом. Вот рука — приходилось её оголять и скорее поворачивать ладонью книзу — как может в ней быть столько мышц? Майя обхватывала предплечье и поочерёдно сгибала пальцы, пытаясь почувствовать мышцы и понять их работу. Или вот глаз — Майя наблюдала за отражением в наполненной жестяном тазу — у Бидлоо было показано его постепенное извлечение из глазницы, а потом и вскрытие — то, что было внутри, казалось Майе белком с желтком из куриного яйца. У глаза тоже были мышцы, которые совсем не видно и даже прощупать нельзя: как Майя ни вертелась, увидеть их не смогла. Или сердце — она не знала, что оно такое сложное. Сердце билось в груди, и ночью, когда все вокруг спали, Майя прислушивалась к его глухим ударам. — Стоит. Не хочу, чтобы ты забрасывала, к тому же, пусть с тобой будет что-то, что напомнит о нас.       Он только поощрал её интерес. Когда она окунулась в анатомию, Борис Матвеевич стал её учителем: спрашивал, рассказывал, объяснял, бывало, брал её руку и, надавливая на какую-нибудь косточку, спрашивал название. Однажды вызвал её рано утром, когда дети ещё спали, и Майя, сонная и зевающая, почти бежала за оживлённым Борисом Матвеевичем, напустившим на себя загадочный вид. — Тебе должно понравиться, — сказал он тогда, — если, конечно, дурно не станет.       Они дошли до больницы. Борис Матвеевич был здесь, как рыба в воде, ориентировался так, будто по-прежнему видел всё ясно. Их встретил молодой врач и провёл в свой кабинет. Майя замечала его в приюте; иногда он обращался к ней, прося составить компанию, и выглядел всегда, как чем-то довольный лис. Он был рад видеть своего наставника здесь и ещё более был заинтересован в ней: рассматривал Майю, как бы спрашивая «Это для неё вы узнавали?».       Михаил Климыч стянул тёмные волосы в узел на затылке, надел фартук, попросив Майю завязать его со спины, и позвал их за собой. — Я провёл внешний осмотр, всё записал, осталось вскрытие…       Майя не слушала дальше — на столе лежал труп. Он был накрыт простынёй, но контуры человеческого тело угадывались безошибочно. Неужели ей позволят присутствовать?.. — Я не должен этого делать, так что лучше никому не говорите, Майя, — Михаил Климыч подмигнул, — подходите ближе. Учиться лучше с наглядным примером…       Он сложил ткань, открывая взору тело, и Майя смутилась — это была взрослая женщина, голая и казавшаяся спящей. Захотелось снова спрятать её от взглядов, хоть головой Майя и понимала, что мёртвой женщине уже всё равно, к тому же Михаил Климыч — врач, перед кем, как ни перед врачом, можно не стыдиться наготы? Он переговаривался с Борисом Матвеевичем и не заметил её сомнений. — Привезли под вечер, сказали, всё, как обычно было: сидела, вышивала перед камином, а потом побелела, упала, да так Богу душу и отдала.       Они ещё что-то обсуждали, пока Михаил Климыч готовил инструменты, а Майя стояла, взволнованная: она увидит всё вживую. Вживую! — Спасибо, Борис Матвеевич…       Майя никогда не умела показывать свои чувства, вот и в этот раз — была счастлива, но только тихо поблагодарила, сжав чашку посильнее. — Я, право, рад, что ты…нашла себе место. Этот приют — только начальная точка лучей ваших жизней, и всё же, — Борис Матвеевич говорил с паузами, подбирая слова, но Майе показалось, что он сказал не то, что собирался, — эти стены всегда будут готовы встретить тебя, если захочешь вернуться.       Незаконорожденных детей в старых бумагах называли «несчастнорожденными», и Борис Матвеевич всегда говорил, что это подходило им куда больше. Майя была из незаконных, иначе не оказалась бы здесь. Её подкинули изуродованной, с покрывшимися грубой корочкой длинными порезами от запястий вверх по рукам до впадинки над грудиной, оставшимися безобразными шрамами — Майя прятала их под длинными, до самых пальцев, серыми рукавами, платьями с высоким горлом и шарфом, единственным ярким в ней пятном. Нянечки и учителя ужасались бессмысленной жестокости, Борис Матвеевич, весь в делах и заботах не сразу даже узнавший о девочке, обрабатывал раны и следил за ней, как за другими детьми. Для них он был…дедушкой, наверное, таким немного отстранённым, держащимся на расстоянии, знающим всех по именам и жарящим блинчики на особые праздники. Дети помладше его пугались, но, став старше, искренне привязывались.       Уезжать не хотелось — покидать это безмятежное царство покоя, где всё такое привычное и родное…и вечера с Борисом Матвеевичем, как от них отказаться? Ребёнком Майя искала родителей в каждом взрослом, думала, может, за ней вернутся? — но её никто не забрал, и семьёй она называла тех людей, что были рядом все эти годы.       Но она должна уехать. Разобраться в себе — и узнать, что с ней происходит.       Майя молчала. Правильно ли она поступает? Стоит ли ей уезжать? Она же может…и здесь попробовать, пусть до этого ничего не получилось. И как всё будет там, за стенами приюта? — Да уж, прости мне эту стариковскую сентиментальность. Всё не привыкну прощаться, — Борис Матвеевич усмехнулся и добавил чуть погодя, — повезло Лихаревой: лучше варианта ей не найти.       Майя слабо улыбнулась. Не так давно она заметила объявление в газете, какую имел обыкновение читать вслух Андрей Петрович, обучавший их грамоте и истории: сестрице дворянина Лихарева, часто подолгу бывающего в отъездах, требуется сиделка, коей Майя изъявила желание стать. Ольга Степановна оформила письмо от лица Бориса Матвеевича, Андрей Петрович, Вениамин Игоревич, преподающий точные науки, и Дмитрий Алексеевич, ответственный за науки естественные, приложили рекомендации, Михаил Климыч, навещавший своего учителя, захватил и отправил — ему всё равно было по пути, отчего бы не помочь? Они все ждали ответа, кто-то более, кто-то менее эмоционально, один Борис Матвеевич сохранял спокойствие. Сама Майя нервно теребила концы светло-каштановых, почти русых кос, единственно этим выдавая волнение.       Лихарева — дворянка, если они подружатся, то она позволит Майе посещать библиотеку. У дворян книг видимо-невидимо, больше, чем у Бориса Матвеевича, она обязательно найдёт то, что поможет разобраться с её напастью.       И вот ответ пришёл: её нашли прекрасной кандидатурой, отметив плюсом то, в чём сами они сомневались — юный возраст, ведь так им с маленькой графиней будет проще поладить. — Борис Матвеевич, я…спасибо…за всё.       Он отмахнулся, отхлебнул чай и закрыл глаза. — Всё собрано? — Да.       У неё и не было ничего толком: пара простых платьев разных оттенков серого не считая того, что было на ней сейчас, ночная рубашка, деревянный крестик на толстой нитке, шарф — и атлас Бидлоо, который ещё оставалось убрать к остальным вещам.       Они проговорили дотемна, Борис Матвеевич отпустил её, сославшись на головную боль, и Майя, стоя уже в дверях, вернулась и порывисто его обняла — ночью ему предстояло отлучиться в город, и утром проводить её он уже не сможет. Майя крепко прижалась и так же резко, как до этого оказалась перед ним, ушла, оставшись негромким «до свидания».       Ямщик с почтой будет рано, на рассвете, и к этому моменту Майя должна уже ждать его у ворот — он согласился сделать небольшой крюк, чтобы захватить девушку. Неужели она правда уедет?       Показалась луна, освещая дорогу, Майя дошла до черного хода, где облизывалась кошка, которую очень хотелось назвать своей. Майя взяла её на руки и прижала к груди, зарываясь носом в мягкую шерсть на загривке. — Я приеду за тобой. Заберу. И имя дам. Как только найду своё место, сразу заберу.       Кошка хрипло мурлыкала, отдаваясь дрожью в теле, и Майя пошла так, не отпуская её из рук. Она запоминала верхушки деревьев, высокие стены, вслушивалась в детское сопение, чьё-то похрапывание с присвистом, проскользнула в комнату мальчиков и поцеловала их всех в лбы, повторив это в комнате девочек, где ей предстояло провести последнюю ночь. Когда она споёт им в следующий раз? Дети любили её голос и её саму и плакали, провожая днём.       Майя легла в постель, не расправляя, уложила кошку рядом, прижимаясь щекой и обхватывая её руками. Сейчас, накануне серьёзных перемен, которых Майя желала и страшилась, все мысли и тревоги растворились в кошачьем мурчании и тепле.       Всё будет хорошо.