Солнце взойдёт, и мы попытаемся опять

Бутылка шнапса почти пуста, прозрачная жидкость плещется на её дне и разбивается об стеклянные стенки, подобно волнам в Атлантическом океане, разбивающимся о корпус подводной лодки. В горле неприятно жжёт, как если бы он нахлебался соленой воды в море, глухая головная боль давит на глаза. Челюсти напряжены до предела, от чего ноют зубы и скулы. Роберт измучено усмехается себе под нос, во что превратилась его жизнь? Ему бы хотелось упасть на желтый песок и больше никогда не проснуться. Но он не достоен столь хорошего конца. Роберту пора бы перестать жалеть себя. И вот он, чуток пьяный, совсем обессиленный и расстроенный, медленно передвигает ноги по песчаному берегу, почти не отрывая их от зыбкой поверхности. Дикий пляж столь трогательно красив и нежен, что создаётся впечатление, будто по ту сторону изумрудного холма нет никакой войны, бессмысленных жертв и сражений, а лишь мир и гармония. Этот укромный уголок спокойствия и безопастности — рай на земле, лучик света и надежды в эпоху царствия Тьмы. И сложись судьба Роберта немного иначе, он смог бы полностью отдаться чарам этого места, позволил бы волнам исцелить его изувеченную душу, которая нуждалась в покое столь же отчаянно, как волк в стае, как женщина в любви и заботе, как лань в просторных дивных лугах. В особо солнечные дни, когда на сапфировом полотне неба нет ни единого облака, а вода столь чиста, что можно разглядеть каждый камушек на морском дне, песчинки отражали солнечный свет и казалось словно берег усыпан тысячами блёсток и пайеток. Однако пляж утратил свою неоспоримую пленительность, когда Роберт потерял жену и сына. И стал окончательно невыносимым, когда Хоффманна, без задней мысли, бросили на произвол судьбы за бортом Ю-612. Эренберг думает сейчас лишь об одном: как бы поскорее дойти до лодки, допить остатки шнапса и забыться сном. Он устал и не хочет вспоминать ни о предстоящем отплытии, ни о Грете и уж тем более ни об инциденте произошедшем девятью месяцами ранее. Кривя губы и тяжело переваливаясь с ноги на ногу, Эренберг поднимает мрачный взгляд на своё скромное судно и цепенеет. Темная фигура, ожидавшая его на краю причала, оборачивается, показывая своё лицо. Полы чёрной шинели развеваются на леденящем ветру. Хоффманн. Роберт делает резкий шаг назад, бутылка со звоном ударяется о деревянный пол. Это — Клаус. Это — правда он. Он выжил. Роберт, кажется, на мгновение разучился дышать, а сердце перестало биться. Время остановилось, затих шум подгоняемых ветром волн и скрип местами прогнившей древесины под ногами. Всё, что имело хоть какое-то значение в его жизни парой минут ранее перестало существовать, испарилось будто этого всего и не было вовсе. Эренберг стремительно сокращает расстояние между ними, Клаус неторопливо шагает ему навстречу. Молодой капитан хмурит брови, поджав губы, его глаза мучительно несчастны и полны всей той болью и тоской, что когда-либо познал этот мир. Роберт замирает, смотрит так, будто до конца не верит, что это — правда Хоффманн, прежде чем обрушиться на него с объятиями. Клаус медлит, едва зажившие раны открылись вновь, сомнение и глубочайшая обида осаждают его мысли, однако он был к этому готов. После недолгих раздумий, Клаус находит в себе силы отпустить прошлое. На глазах Эренберга выступают слёзы, когда Клаус решительно обнимает его в ответ. Губы Роберта подрагивает, едва заметная улыбка исчезает с первым тихим всхлипом, и он стискивает друга крепче в своих руках, резко прижав его к себе ещё плотнее. Роберт цепляется за Клауса, как тонущий за спасательный круг, боясь, что если не удержит достаточно крепко, Клаус исчезнет вновь, и жизнь снова потеряет краски. Он поглаживает плечо Хоффманна, вспоминая, как Клаус смотрел на него тогда на подводной лодке, как надеялся, что он не даст этому случиться, и как виновато отвёл взгляд. Хоффманн обнимает крепче, стискивая плотную ткань шинели на спине Роберта, давая понять, что он прощен. Они точне не знают, как долго простояли вот так, не проронив ни слова, в объятиях друг друга, и кто из них нуждался в этом больше.

***

Два мальчика бегут по раскаленному песку, обжигающему босые ступни. Белоснежный песок ослепляет, а на лице выступают веснушки от яркого солнца, точно брызги акварели. Мальчики легки, как перышко на ветру, как первый смех младенца и морская пена, как восход солнца и запах земли после летнего дождя. Они бегут, смеясь и что-то крича друг другу, бель волн щекочет им ноги, охлаждает горящие ступни. Роберт постарше и поддаётся Клаусу, позволяя тому быть первым в гонке за общей мечтой. Из ближнего порта отплывает корабль, начиная своё длительное путешествие на гребне волны. А они, упав спиной на сверкающий песок, тяжело вдыхают соленый воздух и гадают, куда отправляется судно. — Пообещай, что мы вместе будем покорять океаны, когда стану капитаном, — говорит Клаус, повернувшись к другу лицом. Эренберг безмолвно кладет ладонь на плечо Клауса и утвердительно улыбается в ответ. Он утыкается лицом в изгиб собственного локтя, прячась от ненасытных солнечных лучей, что так и норовят зарумянить его бледные щеки. Разумеется. А как же иначе? Разве он бросит Клауса одного в море?