Обратный отсчет

Compte à rebours*

Каждый раз, когда на главной площади должна произойти казнь, толпа глупых людей собирается здесь и просто смотрит. Не для каких-то определенных целей – либо просто потому, что так нужно, либо по принуждению, либо просто остановиться, чтобы посмотреть. Я всегда считала это глупым. Вяло теребя подол грязного, порванного и заштопанного практически во всех местах платья, я подхожу к толпе, пытаясь протиснуться вперед – к месту будущей казни, большой куче хвороста и соломы. Каждый раз, когда на главной площади должна произойти казнь, я обхожу толпу глупых людей, прорываясь вперед, и бегло смотрю на жертв французской тирании. Каждый человек из нашего города был обязан подложить хвороста в будущий костер – в знак уважения нашей монархии и тирании. Но сегодня особенный случай. Я сжимаю свою малую долю хвороста в руках, прижимая пучок к груди, и вновь делаю мелкий шаг навстречу предательству. Для меня это будет означать полное предательство. Сегодня казнят его. Моего лучшего друга. Он был одним из тех людей, пытающихся поднять восстание против монарха, против его вечной фразы: «Это законно, так как этого хочу я». Мне кажется, что в своих целях он был прав – он ненавидел этого напыщенного индюка, который и пальцем не пошевелил на благо Франции. Но народ не считал так. - Чего стоишь? Бросай хворост, грязная шваль! – я чувствую резкий толчок куда-то между лопаток и падаю на пол от резкой боли, скрутившей пополам все тело. Я уже давно болею, поэтому любой ущерб моему телу отзывается двойной болью. Из легких вырывается хриплый кашель, руки начинают мелко дрожать и роняют связку хвороста на каменную землю. Легкий хруст – какой-то мужчина наступает на разбросанные ветки и несколько раз поворачивает небольшим каблуком, втаптывая остатки моего взноса в землю. Я неловко пытаюсь приподняться, попутно шаря руками по каменной кладке, собирая маленькие обломки веток в правую ладонь – они слишком маленькие и легко помещаются в ней. Я слишком обеспокоена, а мои глаза слезятся – я не замечаю, как туфля мужчина заносится над моей ладонью и резко наступает на нее. Резкая боль снова отзывается во всем теле с тяжелым хрустом костей пальцев. Но мне кажется, что эта боль терпима по сравнению с той, которую сейчас должен испытывать мой друг. Краем глаза я замечаю его – люди со скрытыми лицами выводят на площадь избитого, нескладного рыжого худощавого юношу с множеством порезов и синяков. Грязные обноски, ставшие ему одеждой, висели на нем как на вешалке и вот-вот норовили упасть прямо на пол. Я видела, как он мелко дрожал – на улице дул холодный ветер, а на нем были тонкие лоскутки тканей, не достающие ему до колена и даже до плеч. Кажется, я чувствую, как ветер усиливается. Наверное, вскоре будет гроза. - Вставай! – очередной крик. Вяло подчиняюсь, поднимаясь на подкошенных ногах. Мои пальцы здоровой руки сжимают пару обломков веток, до боли пронзая кожу острыми концами. С каким-то опозданием я чувствую холод, который напоминает мне зияющую дыру в груди. Но я продолжаю подходить к костру, пока остальные крестьяне в спешке отходят от него. Кожей я чувствую на себе взгляд его пронзительных зеленых глаз. Немного опухшие глаза, сохранившие при этом свой яркий изумрудный блеск на фоне убитого синяками и жизнью тела. Неровные рыжие, чуть волнистые волосы развиваются на ветру, лезут парню в глаза. Но это не мешает ему – он продолжает смотреть на меня, а угол его губ чуть дергается, будто пытаясь улыбнуться. Если честно, у него это получается жалко – шрам на краю губ ползет вниз, а лицо дергается гримасой боли. Где-то в районе виска я замечаю у него кровь. Я чувствую, как по моим щекам текут слезы. Мы с ним слишком близко, но я ощущаю – я не смогу ничего сделать, даже если очень сильно захочу. Мне кажется, что все происходит в каком-то романе, о которых я слышала на улице от знатных дам. Все, что происходит – ненастоящее. Оно должно рассеяться как плохие сны, снившиеся мне. У меня осталось ровно десять секунд на осознание страха – я вижу, как руки парня обхватывает грубая веревка, а самого его, как тряпичную куклу, толкают на большое бревно в центре горсти веток и соломы. То же самое повторяется и с ногами. Тогда подобие рубахи на груди парня не выдерживает и просто падает рядом с самодельным эшафотом, раскачиваясь пронзительным холодным ветром. Таким же пронзительным и холодным, как и его взгляд. Я не задумываюсь, но мне кажется, что я приближаюсь к нему. Медленно и по миллиметру, но я постепенно подхожу к нему. Замечаю лишь тогда, как вижу людей сзади меня в трех шагах. На меня удивленно и неодобрительно косятся, но мне все равно. Костер сейчас вспыхнет. Он вспыхивает резко, поэтому сейчас ко мне не сунуться – моя жизнь абсолютно не представляет ценности, поэтому меня даже не попытаются остановить. Я ведь всего лишь крестьянка, протягивающая тонкую бледную руку к юноше-революционеру, которого сейчас сожгут на костре. Которого сейчас заберут у меня. Которого сейчас не станет. Я чувствую, как мое сознание медленно заполняется липким страхом, а тело сотрясает дрожь – я почти срываюсь на истерику, всматриваясь небесно-голубыми глазами в силуэт рыжеволосого, усмехающегося юноши с опущенной головой. Он опустил ее так, как будто извиняется перед всеми нами. Как будто в чем-то виноват. Глупый. Это мы виноваты в том, что происходит. Мои десять секунд давно прошли. Но мне почему-то кажется, что времени для меня не существует. Для меня существуют только эти вечные десять секунд, одна из которых длиною в вечность. Девять долгих ударов сердца в груди. Сердце медленно, будто в такт последней барабанной трели эшафота отбивает свой ритм где-то внутри моей груди. Мне хочется вырвать его вместе со своей чертовой душой. Я хочу продать душу только ради того, чтобы он был жив. Рядом со мной. Рядом со мной, но не так, как сейчас. Кажется, я дотянусь до него рукой. Но я не могу. Моя протянутая рука не может просто опуститься на место, а я продолжаю ловить брезгливые взгляды окружающих меня людей. Но меня это абсолютно не волнует, ведь сейчас я нахожусь рядом с ним. Самым храбрым человеком из всех людей, что я когда-либо знала. Восемь шагов до неминуемого краха. Кажется, внутри меня часы ведут обратный отсчет до того самого момента, когда костер резко вспыхнет, обжигая меня, а барабанная трель закончится, навсегда отпечатываясь в моей памяти. Как моя последняя мелодия в этой жизни. Как мой смертельный звук. Семь разных голосов перемешиваются в моей голове – сзади меня люди обсуждают, что парень поступил необдуманно, и что каждая революция должна быть наказуема смертной казнью. Ненавижу. Шесть обломков хвороста врезаются в мою ладонь. Кажется, из нее уже начинает течь багровая кровь. Она красиво смотрится на моей бледной коже – почти как у настоящей аристократки. Она красиво смотрится на мне. Но еще лучше она смотрелась бы на этих тварях, зачитывающих приговор. Пять трупов, постоянно приходящих ко мне во снах будто бы рядом со мной. Они погибли по моей вине. Сейчас они встретят шестого. Примут его где-нибудь на небесах, как говорится в Библии… Хотя, нам не попасть в Рай, даже учитывая те мучения, что мы прошли. Мы – шваль. Мы – революционеры. Четыре слова, произнесенных шепотом. Мы просто вслушиваемся друг в друга, повторяя одну реплику, ставшую нашим личным приговором, нашим личным Адом. «Nous devions danser ici**». Мы должны были танцевать здесь. Я шепчу. Он шепчет. Снова я. Снова он… Три дня я верила, что все можно вернуть. Все, что было раньше – жизнь, которая не так уж сильно и трепала меня, пока он был рядом. Я отговаривала его от революции, но… Две смерти хватило, чтобы разрушить мои мечты. Барабаны затихли. Эта внезапно возникшая тишина режет мои уши. Мне хочется закричать – лишь бы прекратить слушать это глухое молчание, прерываемое лишь моими порывистыми вздохами завыванием леденящего душу ветра. Вообще-то, я ненавижу холодную погоду. Погоду, царившую в моей грязной душе. Душе швали. Одна вспышка, обжигающая мою душу своей пылающей жестокостью. Я слышу резкий вздох, но не крик – он держался до последнего. Он не предал революцию. Ее предала я. Я вновь подхожу поближе к костру, не боясь огня. Ладонь, сжимающая обломки, раскрывается. Ветки падают в горящий огненный столб, достающий до небес. Полностью покрывающий моего друга. Полностью покрывающий мою душу, но при этом не имеющий возможности добраться до его души. Почему-то мне кажется, что в этом огне можно увидеть наше спасение – спасение от французского монарха, спасение от нашей жуткой жизни. Огонь покроет нашу революцию, огонь даст ей тепло и защиту… Но не даст тепла нам. Нашим телам. Нашим душам и жизням. Одна нелепая смерть, разрушающая мою жизнь. Как же глупо это, наверное, звучит. Капли дождя медленно срываются с серого неба, падая мне на голову и на неприкрытые плечи. Мне жарко и холодно одновременно. Жарко от костра и холодно где-то внутри меня –в душе. Я ненавижу это чувство. Часы внутри меня начинают вести обратный отсчет. Одна последняя жизнь. Две человеческих души. Три человека, вынесших приговор. Четыре шанса на победу. Пять дней до нового восстания. Шесть минут до возвращения домой. Семь мгновений, сменивших мою жизнь. Восемь капель соленых слез на моей ладони. Девять оставшихся сзади меня людей. И десять осколков моей души. Я не вернусь сегодня домой. Ведь мы должны были танцевать наш последний танец здесь… *Compte à rebours - Обратный отсчет (франц.) **Nous devions danser ici - Мы должны были танцевать здесь (франц.)