In umbra mendacium

Говорят, что примерно раз в полнолуние земля содрогается, а весь ночной свет направлен в одно место — туда, откуда льётся далёкий звук. В помещение тот совсем не проникает, оставляя зрительный зал во мраке не больше позволенного. Говард Филлипс Лавкрафт — безликий органист, дающий концерты по всему миру ровно в день круглолицей Луны. И каждый раз точка, где проходит выступление, меняется. Но никто не видит музыканта во время игры, никто не знает, как он выглядит. Слабый свет на сцене показывает лишь на верхушки органных, медных труб, украшенных чем-то продолговатым. Самые внимательные и любопытные исследователи предполагают, что легендарный инструмент обвит искуссно вырезанными щупальцами. Собственно, орган передвигается так же вместе со своим владельцем. Только как. . Оставалось одной из нерешённых загадок, коих итак предостаточно в личности органиста. Пресса имеет лишь имя, как им кажется. Вернее, псевдоним. С журналистами он общался по разные стороны двери. Когда те задают вопросы, а Б̶о̶г̶ мужчина меланхолично набирает свой ответ на печатной машинке, что удивительно для современности. Изливает текст максимально сухо, да оставлет даже свою половую принадлежность под вопросом, после свёрнутый пополам пожелтевший лист в щель просовывая. Подобную защиту в виде стены, особо неугомонные пытались выбить, взломать. Да так, что на стенах оставались отпечатки подошвы грубиянов, что не моют собственную обувь и не ценят чужой труд. Как минимум тех, кто отстраивал здания, в которых обыкновенно выступал Говард. Лично Говарду было плевать, ведь глупые люди создают сами себе проблемы. Ну а двери всегда были запечатаны рунами, о существовании которых знал лишь он. Довольно часто, при контакте с ними, хрупкие тельца человеческие домой не возвращались целыми. Персона его покрыта грозовой тучей, куда боязно шагнуть или протянуть руку. Мимо этого природного хаоса пролетает множество птичьих косяков, пронизывающих пространство громкими, но ничего не стоящими криками. Стоит одной из молний сверкнуть, как пернатые разлетаются по разным сторонам. От их слов, как от самих животных, остаётся лишь мизерных размеров перо в виде смешной статьи на конце сайта, напоминающей о недавнем визите. Его игра — нечто незабываемое. Ни один человек не способен сыграть настолько насыщенно, перетекая из одной фазы в другой до невозможности быстро. . Плавно. Это бег без спешки, когда спирает дыхание от нехватки воздуха, но дышишь ты полной грудью, это бесконечно громкий танец без движений, и самый изысканный и мудрый рассказ без слов. Профессиональные музыканты его критикуют, лежебоки тыкают пальцем, а после недовольно кривят лицо: «Один человек не способен сыграть так! Либо там несколько людей, либо это фонограмма. Сплошной развод. Ни доли искусства. Он просто шарлатан, что гребёт деньги». Невежи даже не знают инструмента, над коим “колдует„ наш герой. И только страдающие души могут найти что-то в его музыке. Но никто не может её почувстовать хотя бы на нужный процент, позволив душе без страха потонуть. Все эти пафосные женщины в платьях и мужчины в пиджаках, явно гордые как индюки тем, что они смогли урвать билет(!), тем, что они услышат его(!) исполнение вживую. Все они вызывали в Лавкрафте лишь недовольство. Ему не нужны были фальшиво улыбчивые горы денег, лицемерно восхищённые отзывы и пустая слава, с ещё более бессмысленным признанием. Побывав на выступлении лично раз, не сможешь забыть этот ночной кошмар наяву, что пленит разум, словно там правда есть кого сковывать, тело, такое податливое для К̶т̶у̶л̶х̶у̶ него и непривередливый слух. Тряска зала, когда ты чувствуешь каждым атомомом себя и окружающего натуральный ужас. И постепенно выясняется, вы прислушиваетесь, понимая, что это вовсе не то, чем казалось изначально. Совершенно складная мелодия, оставляющая одинокое, чистое облачко где-то над морем. Но в душе. И волна вновь захлёстывает, погружая глубже в свои пучины, не оставляя и шанса на освобождение. Сказать честно, каждый раз зяблый и вытянутый мужчина играл тот же мотив, изменяя его под настроение. Иногда природы, иногда моря, если оно буйно отзывалось, а порой и вовсе Луны. Мелодия была длинна и протяжна, но записана лишь в руках и чутье Говарда. При попытке записать на диктофон, звук превращался в белый шум, в растаявший снег или вовсе в лёгкий взрыв устройства, а сеть во время концертов и вовсе отсутствовала. Беспечные, столь наивные и ничего не смыслящие в творчестве зрители насчитывали минимум три произведения за сеанс. Но всё это были лишь разнохарактерные голоса мира. «Странные люди. Не желают знать даже того, где живут, а делают вид, что понимают его песню». Человек не способен так сыграть, они правы. Но Говард Лавкрафт может. Ведь с человеком его соединяет только наспех вылепленное тело, не смотря на утончённость создателя, крайне нелепо и с множеством дефектов. Его не видел никто. Даже он сам мало помнил, как выглядит, ведь живёт в постоянном полумраке без зеркал. Так комфортнее, так легче услышать то, что нужно. И слишком приветливые лучи не режут небольшого размера глаз. Всё, чего хотел органист — немного разумный живой организм, способный слышать вокруг происходящее. Но разумнее его зрителей. Не так много для такого Великого Существа, не правда ли? Но даже этого он хотел лишь подсознательно, постоянно вещая среди тысяч зов того, что можно назвать «своим домом». Удивительно для смертных, но попасть в страну Лавкрафта больше, чем раз — невозможно. Говард просто не позволит наглеть тем, кто не осознал его музыку с первого раза. Даже если посетитель сильно постараемся, что-то совершенно точно пойдёт не по плану. По крайней мере не по плану человека. То билеты раскупили, то застрял в пробке, о, а вот сейчас, охрана просто напросто не пускает, потому что, видите ли, предоставленный документ —подделка. Так музыкант фильтрует свою аудиторию, заставляя появляться в зале только новые и новые лица. Нескончаемый поток слушателей-идиотов, которые порядком успели надоесть за примерно вечность.