«ты самая моя прекрасная тема для ноктюрнов.»

— люди с момента своего появления пытаются описать любовь. барбара повернула голову к барду. — я не думаю, что мы сможем описать любовь словами когда-либо. она нетактично забрала сигарету из тонких пальцев музыканта и сделала тяжку. качаясь на проржавевших качелях, блондинка делала колечки из дыма. после пары минут пристального взгляда зелёных глаз на нее, она отдала никотиновую палочку венти. — смотри не обедней, музыкант, — и тряхнула головой, два хвостика покачались в такт. он скривился, как от удара. — что плохого в попытках? — после длительного молчания его голос уподобился скрипу карусели, которая стояла слева от пары друзей. он, как и минут двадцать, и часа два назад, снова провел рукой по струнам укулеле и начал что-то бурчать под нос — подбирает слова. — твои попытки весьма очаровательны, венти. *** — одну пачку кента, — венти протягивает грязную мелочь. — восемнадцать? — с недоверием наблюдает мужчина с длинным красным хвостом за странной парочкой. они так странно друг другу подходили: девушка славянской наружности с очаровательными глубокими синими глазами и длинными кудрявыми волосами, завязанные в два хвоста, длинное белое платье мягко струилось и темно-синий пояс очерчивал талию. хамовато жует жвачку. ее партнером был парень, выглядящий волшебно для этого мира, сошедший с кадров фильма про фей — две тонкие косички, крашенные в зелёный волосы, прищур в тёплых зелёных глазах и укулеле в руках. на узловатых пальцах прибавляли веса тяжёлые кольца, а фигуру скрывала флисовая грязновато-молочная рубашка и коричневые шаровары, явно не по размеру юному музыканту. и такой дотошно-галантный. венти передал инструмент барбаре, которая, не теряя времени даром, сразу начала неумело водить пальцами по струнам, раздражая взрослого мужчину за ларьком и самого венти, пусть последний виду и не подавал. — вот, — парень протянул паспорт. мужчина неуверенно протянул пачку сигарет. — а ей? — продавец сморщил нос и указал на горе-музыкантшу. — а ей вредно водиться с бардами, — он гордо выпятил грудь и выхватил инструмент из рук девушки под ее протестующий писк, — всего доброго. они вразвалочку прошли на тропинку, ведущую в парк — центральные пару соток, зеленым клином разрезающие серый город. — ну так, что там про «вредно водиться с бардами»? — пегг показала язык и сделала попытку выхватить укулеле, что у нее, конечно же, не получилось. пусть парень был и тощим, он все еще превосходил по силе обычную старшеклассницу. — моё, — венти гордо взял укулеле в другую руку. — общее, — протестовала школьница. — моё. спустя минут десять бесчестной борьбы, в ходе которой барбара с силой десяти яростных женщин пыталась доказать венти, что она умеет играть и все будет хорошо, они сошлись на том, что она будет слушать игру музыканта. — ты хороший вокалист, пегг, но укулеле оставь мне. под недовольное шмыгание девушки друзья дошли до замызганной лавочки. небо неприятно потемнело. — даже небо даёт знак, чтобы ты уступил, — не потеряла надежды насупившаяся старшеклассница, потушив сигарету и выбросив ее в урну. — я уважаю твою веру в сверхъестественное и знаки, но, мне кажется, это значит только то, что скоро дождь, — он поморщился, садясь на скамью, — ты как девочка маленькая, ей богу. с этой минуты они замолчали. барбара села рядом, уперев руки о колени и положив на них голову. приготовилась внимать его нотам. венти положил укулеле на колени, а руки на инструмент. приготовился в какой раз играть для неё. ноты разлетались по парку, превращались в свободных птиц, подражали лепету воды. подхватывались ветром и разносились вдаль — в неузримый горизонт. неуверенный вокал парня подстрекался более громким голосом девушки. она подпевала ему. для него это была высшая награда. хлынул дождь, подпевая им обоим. *** — что опять? — барбара недовольно открыла дверь и сразу же от нее отшатнулась. она не ожидала увидеть его за порогом. да ещё и... такого. его женственная мордашка была разукрашена следами побоев — разбита губа, рассечена бровь, синяки потемнели и могли уже сравниться по цвету с глазами девушки. — ты в беннеты записался? — девушка недовольно изогнула бровь, пропуская парня, — я жду историю. пегг пошла на кухню, оставив венти наедине со своим отражением в прихожей. и он, весь кроваво-грязный, отлично вписывался в интерьер её квартиры. — чего стоишь? он оторвался от лицезрения собственных травм — душевных и физических, — обернулся к ней. барбара кивнула головой на гостиную. несмотря на недоверие, окутавшее его, как огромная туча, увидев барбару со стеклянной бутылкой, венти пошёл. — неприлично заставлять даму ждать, — в отместку она, добротно полив водкой ватку, прислонила её к царапине на подбородке. венти ойкнул. — терпи, герой мелодрам. обработка проходила долго — вопреки опыту с беннетом, который являлся к ней домой чаще, чем к себе, несмотря на то, что они соседи, руки её не слушались от слова совсем. — как угораздило? не молчи, прошу, — она заглянула в его глаза, держа его голову руками и насильно повернув его к себе. — подрался, они называли тебя..., — бард зашипел от боли, да и барбара не дала ему договорить — прислонила лед к губе. — поняла, — прошептала она, взяв его руку в свою. момент можно было назвать интимным, если бы не... — сам держи свой лед, не маленький. через боль усмехнулся её друг, чьи раны она заживляла сегодня ночью — моральные и телесные. на его лице не появлялось ни одной радостной эмоции. он всю ночь провел в задумчивости и сосредоточенности. лишь один раз складка меежду его бровей разгладилась, а уголок губ взметнулся вверх. — я люблю тебя сильным, я люблю тебя слабым, вентик, — и барбара щёлкнула его по носу. бабочки устремились в его животе ввысь, к самому сердцу, окружив его и порхая в околосердечной сумке. *** все это отражалось в зелёных потухших глазах парня, когда-то бывшим её ангелом-хранителем и собственным демоном-искусителем. никакой ангел-хранитель не предложит сигареты. никакой демон-искуситель не будет вступать в драку за неё. — что? — нахмурилась барбара, на лице которой были заметны эти года. цвет кожи посерел, и сама она потускнела — даже глубокие синие глаза сейчас казались двумя грязными лужами на её улице. бывший бард поджал губы. от его юношеского максимализма остался только парик — после армии парень купил его, ведь отращивать волосы он уже не сможет. теперь все было по-другому — кольца сняты, рубашка пылилась в углу гардероба, штаны были где-то там же. на их места пришёл неизменный спортивный костюм. — а ведь ты все ещё служишь вдохновением для моих попыток. и он ушёл. посмел себе уйти так же, как и 12 лет назад. молча, развернувшись на носочках. своей неизменной пружинистой походкой. *** «дорогой друг, а ведь во мне нет ничего прекрасного, и это грустно. в людском существовании нет ничего хорошего. люди посеяли беду на землю, но им все также воспевают оды. » именно так начала своё письмо барбара. все, что осталось от их юности — дурацкая привычка обмениваться письмами да записками. «ты самая прекрасная моя тема для ноктюрнов.»