Операция "Пастушка"

Глава II - § 5. Феодальный строй Мы тщательно изучили, что представляло собой средневековое общество с нескольких разных точек зрения. Теперь мы знаем его сословное строение, разбираемся во взаимоотношениях между ними, рассмотрев все эти вопросы с точки зрения закона и правил. А теперь давайте попробуем поговорить о том, что представляло из себя это самое общество, ориентируясь на другие стороны взаимоотношений в социуме. Попробуем посмотреть на всё с точки зрения сословных прав и экономики. Правда, увы, тут не обойтись без некоторых повторов того, о чём я уже рассказывала ранее – ибо во времена Средневековья экономика была неотделима от сословий и законов, с ними связанных. Начну, по заведённой уже давно практике, издалека…

Часть № 1. Предпосылки возникновения феодализма: переход от Античности к Средневековью

Первая половина части

В начале V века нашей эры Римская империя, начинавшая уже катиться к своему закату, столкнулась с появлением на привычной ей карте мира совершенно новой реальности. Причём реальность эта была более чем объективной. Ибо именно в этот устоявшийся, сибаритствующий мир Рима пришли те, кого впоследствии они стали называть германскими варварами. Что представляли из себя эти самые «захватчики»? Когда римские легионы ещё во времена Цезаря впервые столкнулись с германскими племенами, те были оседлыми земледельцами с преимущественно пастушеским хозяйством. У них преобладал первобытнообщинный способ производства, а частной собственности на землю ещё не было. Каждый год вожди племени определяли какую часть общих земель предстояло вспахать, и выделяли её части соответствующим родам, которые потом возделывали землю и все сообща собирали урожай. Эти периодические перераспределения исключали возможность появления больших различий в богатстве между родами и домохозяйствами, хотя скот находился в частном владении и составлял богатство лучших воинов племени. В те времена в мирное время никаких вождей, чья власть распространялась бы на весь народ, не существовало. Они избирались лишь на период войны. При этом многие роды по-прежнему оставались матрилинейными(1). Однако с приходом римлян на Рейн и их временной оккупацией Германии (вплоть до Эльбы) в I веке н.э. эта первобытная социальная структура подверглась весьма значительным изменениям. Торговля предметами роскоши на границе вызвала среди германских племен рост внутренней раздробленности – чтобы покупать римские товары, воины продавали скот или совершали набеги на другие племена для захвата рабов, которые затем экспортировались на римские рынки. Ко времени Тацита земля перестала распределяться между родами и наделы начали передаваться напрямую конкретным лицам, причем частота этих самых перераспределений сократилась. Обрабатываемые земли, расположенные среди безлюдных лесов, часто менялись, и племена не имели никакой прочной территориальной закрепленности – сельскохозяйственная система поощряла сезонные войны и делала возможными частые масштабные переселения(2). Наследственная аристократия с накопленным богатством теперь составляла постоянный совет, который осуществлял стратегическую власть в племени, хотя общее собрание свободных воинов всё ещё могло отменять его предложения. Происходило складывание династических (как говорят в научной среде «квазикоролевских») родов, из которых избирались стоявшие над советом вожди. Еще более важно то, что сильные мужчины в каждом племени собирали вокруг себя для совершения набегов «дружины» воинов, которые не были связаны с родовыми единицами. Эти «дружины» состояли из знати, которая жила за счёт урожая с отведённых для неё земель, но сама в сельскохозяйственном производстве не участвовала. Они представляли собой то, что в будущем станет основой для формирования сословного деления. Формирование «дружинной» системы было весьма важным предварительным шагом в постепенном переходе от племенного устройства к феодальному. Оно означало разрыв с социальной системой, основанной на родственных отношениях. «Дружина» всегда определялась как элита, которая не ограничивалась родственной солидарностью, а, наоборот, заменяла своими новыми формами лояльности и солидарности привычные биологические узы. Это свидетельствовало об упадке родовой системы. Полностью сформировавшаяся феодальная аристократия, конечно, имела свою собственную, новую, систему родства, но она никогда не была её доминирующей структурой. Борьба между рядовыми воинами и амбициозными знатными вождями, стремившимися встать во главе правления в племенах, опираясь на силу своих дружин, становилась всё более острой. Римская дипломатия, чтобы нейтрализовать варварское давление на границу и создать значительное число аристократических правителей, готовых сотрудничать с Римом, во всю использовала подкуп и дружественные «альянсы» и тем самым активно подогревала эти самые междоусобные споры. Так и экономическими, и политическими средствами – благодаря торговому обмену и дипломатическому вмешательству – римское давление ускорило социальную раздробленность и распад общинных способов производства в германских лесах. Народы, наиболее тесно контактировавшие с империей, неизбежно вырабатывали и наиболее «передовые» социально-экономические структуры, всё дальше и дальше отходя от традиционного племенного образа жизни. Племена алеманнов в Шварцвальде и, прежде всего, маркоманны и квады в Богемии стали возводить виллы, устроенные по римскому образцу, с имениями, обрабатывавшимися трудом пленных рабов. Более того, маркоманны подчинили себе другие германские народы и ко II веку создали в области центрального Дуная организованное государство с королевским правлением. Да, их империя вскоре была разрушена, однако это было первым предвозвестием грядущего... Полтора века спустя – в начале IV века – вестготы, которые заняли Дакию после того, как Аврелиан вывел из неё свои легионы, переживали те же самые социальные процессы. Их сельскохозяйственная техника была более развита, и в основном они были крестьянами, выращивавшими зерновые культуры, занимавшимися деревенскими ремёслами (с использованием гончарного круга) и имевшими элементарный алфавит. Вестготская экономика в этой некогда римской провинции с сохранившимися городами и укреплениями теперь настолько сильно зависела от торговли через Дунай, что римляне могли успешно использовать в качестве основной военной меры против них торговую блокаду. Общее собрание воинов полностью исчезло. Союзный совет оптиматов осуществлял центральную политическую власть над покорными деревнями. Оптиматы были классом собственников, которые имели земли, дружины и рабов и были чётко отделены от остального народа. И чем дольше существовала римская имперская система, тем больше своим влиянием и примером она способствовала появлению у германских племен на своих границах всё бóльшей социальной раздробленности и всё более высокого уровня политической и военной организации. Последовательный рост варварского давления на империю, начиная с эпохи Марка Аврелия и далее, таким образом, не был для неё случайным ударом судьбы – он был, прежде всего, структурным следствием её собственного существования и успеха. Медленные изменения, вызванные в её внешнем окружении подражанием и вмешательством, постепенно накапливались, и пограничные германские области становились всё опаснее по мере того, как римская цивилизация постепенно изменяла их. Между тем в самой Римской империи в рядах её армии служило всё больше германских воинов. Римская дипломатия традиционно пыталась везде, где только можно, оградить империю внешним кольцом союзных или «вассальных» вождей, которые в обмен на финансовую и политическую поддержку и военную защиту хотя и сохраняли свою независимость за пределами римских границ, но отстаивали в варварском мире римские интересы. Но в поздней империи имперское правительство перешло к постоянному набору солдат из этих племен в свои собственные подразделения. В то же время варварские беженцы или пленники оседали на пустующих землях, обязанные за это служить в армии в обмен на свои «держания». Кроме того, многие свободные германские воины добровольно шли служить в римские полки, привлечённые перспективами заработка и продвижения по службе в имперском военном аппарате. К середине IV века значительная часть отборных дворцовых войск, офицеров и генералов Рима имела германское происхождение, будучи культурно и политически интегрированной в римский социальный мир. Франкские генералы, вроде Сильвана или Арбогаста, дослужившиеся до звания magister militum(3) или главнокомандующего на Западе, не были большой редкостью. В самом имперском государственном аппарате присутствовало определённое смешение римских и германских элементов. Социальные и идеологические последствия интеграции большого количества тевтонских солдат и офицеров в римский мир для германского мира, который они оставили навсегда или на время, не трудно представить – они служили мощным катализатором раздробленности в племенных обществах за пределами Рима. Политическая автократия, социальный статус, военная дисциплина и денежное вознаграждение были уроками, усвоенными за рубежом и с готовностью усваивавшимися местными правителями и оптиматами у себя дома. Таким образом, ко времени Великого переселения народов в V веке, когда вся Германия пришла в движение под давлением гуннских кочевников из Средней Азии, и племена начали пересекать римские границы, германское общество, вследствие внутреннего и внешнего давления, уже заметно отличалось от того, каким оно было во времена Цезаря. К этому времени сложившаяся дружинная знать и индивидуальные земельные состояния почти повсеместно сменили первоначальное грубое родовое равенство. Длительный симбиоз римских и германских общественных формаций в пограничных областях постепенно сократил разрыв между ними, хотя в наиболее важных отношениях этот разрыв всё ещё оставался весьма значительным. И из их окончательного, катастрофического столкновения и смешения, в конечном итоге, суждено было родиться феодализму. * * * Германские нашествия, захлестнувшие Западную империю, разворачивались в два последовательных этапа, каждый из которых имел свои отличительные особенности и направленность. Первая большая волна началась с рокового перехода ночью 31 декабря 406 года покрытого льдом Рейна широким союзом свевов, вандалов и аланов. Через несколько лет – в 410 году – вестготы под руководством Алариха разграбили Рим. Двадцать лет спустя – в 439 году – вандалы захватили Карфаген. К 480 году на старых римских землях была создана первая грубая система варварских государств: бургундцы в Савойе, вестготы в Аквитании, вандалы в Северной Африке и остготы в Северной Италии. Характер этого страшного первого нашествия, послужившего для более поздних эпох архетипическим образом начала Тёмных веков, на самом деле был очень сложным и противоречивым. Ведь оно одновременно было крайне разрушительным нападением германских народов на римский Запад и необычайно консервативным с точки зрения почитания латинского наследия. Военное, политическое и экономическое единство Западной империи было окончательно подорвано. Некоторые римские полевые армии просуществовали еще несколько десятилетий после того, как части пограничной обороны были сметены. Однако сохранение окружённых и изолированных землями, подвластными варварам, автономных военных областей, вроде Северной Галлии, лишь подчеркивало полный распад имперской системы как таковой. Провинции вновь погрузились в хаос, традиционная администрация либо исчезла, либо просто «плыла по течению». Социальные бунты и бандитизм распространялись на обширные территории, и как только римская законность в отдаленных областях начала сходить, наружу начали выходить архаические и подавленные местные культуры. В первой половине V века имперский порядок был сметён волной варваров, захлестнувшей весь Запад. И всё же германские племена, которые разрушили западную империю, сами по себе не были в состоянии заменить её каким-то новым и определённым политическим устройством. Различие «уровней» этих двух цивилизаций всё ещё было слишком сильным, и чтобы объединить их, нужно было создать своего рода систему «шлюзов». Дело в том, что варварские народы первой волны племенных нашествий, при всей своей увеличивающейся социальной раздробленности, ко времени своего вторжения на римский Запад всё же оставались ещё крайне незрелыми и примитивными обществами. Ни одному из них не было знакомо сколько-нибудь продолжительно существовавшее территориальное государство. Все они были язычниками, преимущественно неграмотными. Далеко не у многих имелась хоть какая-то чёткая и стабильная система собственности. Хаотичное завоевание обширных областей бывших римских провинций, естественно, создавало для них серьёзные проблемы с непосредственным «присвоением» их и управлением ими. Эти неизбежные трудности усугублялись географическими особенностями первой волны нашествий. Ведь в этом Великом переселении народов, часто связанных с пересечением целого континента, окончательное оседание конкретных варварских народов происходило достаточно далеко от отправной точки. Вестготы двигались с Балкан в Испанию, остготы – из Украины в Италию, вандалы – из Силезии в Тунис, бургунды – из Померании в Савойю. Ни одно варварское общество не занимало просто римских земель, граничивших с изначальной областью своего постоянного проживания. В результате германские поселенцы в Южной Франции, Испании, Италии и Северной Африке с самого начала были ограничены в численном отношении вследствие проделанного ими большого пути и практически лишены возможности получать подкрепление путём дальнейшей естественной миграции. Временное устройство первых варварских государств отражало общее состояние относительной слабости и изоляции. Они во многом опирались на ранее существовавшие структуры Империи, которые парадоксальным образом сохранялись всякий раз, когда существовала возможность их сочетания с германскими аналогами, образуя систематический институциональный дуализм. Так, первой и наиболее важной проблемой, которую предстояло решить вторгавшимся сообществам после побед на поле брани, было экономическое использование земель. Обычное решение одновременно было и очень похоже на ранние римские практики, хорошо знакомые германским солдатам, и предполагало серьезный разрыв с племенным прошлым и переход от него к крайне раздробленному социальному будущему. Вестготы, бургунды и отсготы навязали местным римским землевладельцам режим «hospitalitas» (слово "hospitalitas" в переводе с латинского языка обозначает "гостеприимство") - основанный на старой имперской системе расквартирования войск, в которой участвовали многие германские наёмники. В конечном итоге эта система предоставила варварским «гостям» в Бургундии и Аквитании 2/3 пахотных земель крупных имений, а в Италии, общая площадь которой позволяла выделять им меньшую долю отдельных вилл, и где неразделённые имения платили специальный налог для более равномерного распределения бремени, – 1/3. Бургундские hospes также получали 1/3 римских рабов и 1/2 лесных угодий. В Испании вестготы позднее получили в каждом имении 1/3 земель, находящихся в непосредственном хозяйстве собственников и 2/3 арендуемых земель. Только в Северной Африке вандалы просто экспроприировали значительную часть местной знати и церкви без каких-либо компромиссов или уступок – решение, за которое им, в конечном итоге, пришлось дорого заплатить(4). Распределение земель при системе «гостеприимства», вероятно, не так уж сильно сказалось на структуре местного римского общества: учитывая незначительную численность варварских завоевателей. Земли всегда распределялись лишь на какой-то части территорий, находившихся под их правлением. Обычно из страха распыления после оккупации военных сил происходила их ещё бóльшая территориальная концентрация. Например, компактные поселения остготов в долине По были абсолютно типичным явлением. Нет никаких свидетельств того, что раздел крупных состояний встречал жесткое сопротивление со стороны латинских собственников. С другой стороны, его влияние на германские сообщества не могло быть незначительным. Дело в том, что земельные участки не предоставлялись прибывавшим германским воинам в целом. Напротив, все сохранившиеся договоренности между римлянами и варварами о разделе земли касались только двух человек – провинциального землевладельца и какого-то одного германского партнера, хотя впоследствии земли и обрабатывались многими германцами. Поэтому, скорее всего, земли присваивались клановыми оптиматами(5), а затем заселялись рядовыми соплеменниками, становившимися их арендаторами или, возможно, небогатыми мелкими землевладельцами. Первые внезапно стали равными провинциальной аристократии, а последние прямо или косвенно попали в экономическую зависимость от них. Этот процесс, лишь косвенно прослеживаемый по документам той эпохи, несомненно, смягчался свежими воспоминаниями о лесном равенстве и всем характером вооружённого сообщества захватчиков, что гарантировало рядовому воину его свободное состояние. Первоначально земли не были полной или наследственной собственностью, и простые солдаты, которые возделывали их, сохраняли бóльшую часть своих обычных прав. Но логика системы была очевидна – в течение примерно одного поколения германская аристократия закрепилась на земле, приобретя зависимых крестьян, а в некоторых случаях и этнических рабов. Как только ранее скитавшиеся племенные союзы территориально закрепились в бывших имперских границах, началось очень быстрое их расслоение. Политическое развитие германских народов после нашествий подтверждало и отражало эти экономические изменения. Формирование государства, а вместе с ним и принудительной центральной власти над сообществом свободных воинов, теперь было неизбежно. В ряде случаев этот переход сопровождался продолжительными и мучительными внутренними потрясениями. Например, политическая эволюция вестготов в ходе их скитания по Европе от Адрианополя до Тулузы с 375 по 417 год представляет собой последовательность ярких эпизодов, когда авторитарная царская власть над племенными воинами – активно насаждавшаяся и развивавшаяся под римским влиянием – постепенно закреплялась, и к прибытию во временное пристанище в Аквитании в границах бывшей империи уже сложилось полностью сформировавшееся династическое государство. «Закон бургундский», вскоре провозглашённый новым бургундским государством, был принят собранием из 31 представителя знати, власть которой теперь полностью упразднила всякое народное участие в законодательстве племенного общества. Вандальское государство в Африке стало самой жесткой автократией(6), которая ослаблялась только крайне непредсказуемой и эксцентричной системой наследования. Точно так же, как экономическое устройство первых германских поселений основывалось на формальном разделении римских земель, политическая и правовая форма новых германских государств покоилась на официальном дуализме, разделявшем королевство административно и юридически на две различных системы – очевидное свидетельство неспособности захватчиков справиться с новым обществом и организовать совпадающее с ним целостное новое государство. Типичные германские королевства на этом этапе всё ещё оставались зачаточными монархиями с неопределёнными правилами наследования, опиравшимися на корпус королевской стражи или дружину, которая была чем-то промежуточным между личными приверженцами предводителя из племенного прошлого и землевладельческой знатью феодального будущего. Ниже находились рядовые воины и крестьяне, везде, где только можно (особенно в городах), проживавшие обособленно от остального населения. Римская община, с другой стороны, обладала собственной административной структурой с чиновниками и собственной юридической системой, обслуживавшимися провинциальным землевладельческим классом. Этот дуализм больше всего был развит в остготской Италии, где германский военный аппарат и римская гражданская бюрократия прекрасно сочетались в правительстве Теодорика, которое сохранило бóльшую часть наследия имперской администрации. Обычно существовало два различных свода законов, применявшихся к соответствующему населению – германский закон, происходивший из обычного права (тарифицированные наказания, присяжные, родственные узы, клятвы), и римское право, фактически оставшееся неизменным со времён империи. На германских правовых системах часто сказывалось серьёзное латинское влияние, что было неизбежно при замене неписаных обычаев писаными сводами законов. Множество элементов императорского кодекса Феодосия II были заимствованы в V веке бургундским и вестготским правом. Кроме того, дух этих заимствований в целом был враждебен родовым и клановым принципам, связанным с ранними варварскими традициями – власть новых королевств должна была строиться, преодолевая влияние этих старых родовых моделей. В то же время не предпринималось никаких или почти никаких попыток вмешательства в собственно латинское право, определявшего жизнь римского населения. Римские правовые и политические структуры в этих ранних варварских королевствах во многом оставались неизменными: соответствующие германские институты просто сосуществовали бок о бок с ними. Схожим было и идеологическое устройство. Все основные германские захватчики всё ещё оставались перед своим вторжением в империю язычниками. Племенная социальная организация была неотделима от племенной религии. Политический переход к территориальной государственной системе всегда сопровождался идеологическим обращением в христианство, которое, по-видимому, неизменно происходило на протяжении жизни одного поколения после пересечения границы. Это не было результатом миссионерских усилий католической церкви, которая игнорировала или презирала вновь прибывших в империю. Это было объективным результатом самого процесса социальной трансформации при переселении, внутренним проявлением которой и была смена веры. Христианская религия освящала отречение от субъективного мира родового общества – более широкий божественный порядок был духовным дополнением более прочной земной власти. И здесь первая волна германских завоевателей воспроизводила такое же сочетание почтительного и одновременно отстранённого отношения к институтам империи. Они единодушно приняли арианство(7), а не католическую ортодоксию(8), и тем самым заявили о своей особой религиозной идентичности в рамках христианского мира. В результате, во всех ранних варварских королевствах германская церковь существовала «параллельно» с римской церковью. Нигде, кроме вандальской Африки, где была экспроприирована старая аристократия и вместе с ней подверглась репрессиям католическая церковь, не было арианских преследований католического большинства. Во всех других местах эти две веры мирно сосуществовали друг с другом, и стремление обратить других в свою веру, а также деятельность, направленная на достижение этой цели между этими двумя сообществами в V веке в целом была минимальной. Более того, остготы в Италии и вестготы в Испании даже юридически осложнили принятие римлянами их арианской веры, чтобы сохранить разделение между этими народами. Германское арианство не было ни случайным, ни агрессивным: это был знак обособленности в рамках некоего признанного единства. Таким образом, после того, как имперская оборона была окончательно сломлена, положительные экономические, политические и идеологические последствия первой волны варварских вторжений были сравнительно ограниченными. Сознавая несопоставимость того, что было ими разрушено, и что они могли построить, большинство германских правителей стремилось восстановить первоначально разрушенные ими римские строения. Наиболее выдающийся из них, остготский Теодорих, создал в Италии тщательно разработанную систему административного командования, занимался украшением своей столицы, покровительствовал искусству и философии и в отношениях с другими государствами использовал традиционный имперский стиль. Вообще эти варварские королевства не слишком сильно изменили социальные, экономические и культурные структуры позднего римского мира. Они скорее раскололи его, чем слились с ним и преобразовали его. Примечательно, что наряду с другими важными сельскохозяйственными институтами Западной Империи, включая колонат(9), в них сохранилось и масштабное сельскохозяйственное рабство. Новая германская знать, естественно, не выказывала никаких симпатий к восстававшим рабам и при случае использовалась римскими землевладельцами, ставшими теперь их социальными партнерами, для их подавления. Только последний остготский вождь Тотила, столкнувшийся с победоносными византийскими армиями, обратился к освобождению рабов в Италии, чтобы получить широкую поддержку в своей последней, отчаянной борьбе, закончившейся его гибелью. Помимо этого единичного случая вандалы, бургунды, остготы и вестготы в крупных поместьях, в которых они встретились с обрабатывавшими землю бригадами рабов, сохранили эту систему. На средиземноморском Западе сельскохозяйственное рабство по-прежнему оставалось важным экономическим явлением. Так, в вестготской Испании, по-видимому, имелось особенно много рабов, судя по юридически закреплённым нормам наказания за их провинности, и по тому, что они, вероятно, составляли большинство принудительно набранных служащих в постоянной армии. Таким образом, хотя города продолжали приходить в упадок, сельская местность во многом оставалась нетронутой первой волной вторжений, если не считать неразберихи, порождённой войной и гражданскими беспорядками, и германские имения и крестьяне бок о бок сосуществовали со своими римскими прототипами. Наиболее показательным свидетельством ограниченности варварского проникновения на этом этапе было то, что оно не изменило языковой границы между латинским и тевтонским миром – ни в одной области римского Запада не произошло германизации языка под влиянием этих первоначальных завоевателей. Их пришествие – самое большее – просто разрушило римское господство в более отдалённых провинциях, позволив местным доримским языкам и культурам выйти на поверхность общественной жизни – в начале V века баскскому и кельтскому языкам удалось добиться бóльших успехов, чем германскому. Продолжительность существования этих первоначальных варварских государств была не слишком большой. Франкская экспансия поработила бургундов и изгнала вестготов из Галлии. Византийские экспедиции разбили вандалов в Африке и после продолжительной войны истребили остготов в Италии. Наконец, исламские завоеватели свергли правление вестготов в Испании. От их поселений осталось не слишком много следов, если только не считать самого северного их оплота – Кантабрии. * * * Но следующая волна германских переселений определила карту позднейшего западного феодализма глубоко и надолго. Тремя основными эпизодами этого второго этапа варварской экспансии были, конечно, завоевание Галлии франками, завоевание Англии англосаксами и – столетие спустя – приход ломбардов в Италию. Характер этих переселений отличался от переселений первой волны, как, вероятно, и их масштаб. В каждом случае это было сравнительно скромное движение непосредственно из сопредельной географической базы. Франки до того, как они проникли на юг, в Северную Галлию, населяли современную Бельгию. Англы и саксы проживали на североморском побережье Германии напротив Англию. Ломбарды до своего вторжения в Италию обитали в Нижней Австрии. Поэтому линии коммуникаций между завоеванными областями и местами первоначального поселения были короткими, и впоследствии нв новые земли могли постоянно прибывать дополнительные контингенты тех же или союзных племен, усиливая первых переселенцев. В результате, произошло медленное, постепенное продвижение в Галлии, множество высадок в Англии, подробности которых мало известны, и последовательное перемещение на юг в Италии, которые позволили заселить эти бывшие римские области намного более плотно, чем во время первых военных прорывов эпохи гуннов. Только первоначальные ломбардские вторжения сохранили эпический характер собственно военного Великого переселения народов. Но даже они становились более медленными и рассеянными по мере дальнейшего продвижения, заходя дальше и глубже предшествующих остготских завоеваний. Хотя ломбардские силы, как и у их предшественников, были сосредоточены в северных равнинах, ломбарды впервые продвинули варварские поселения до глубокого юга Италии. Франкские и англосаксонские переселения представляли собой постепенную военную колонизацию областей, в которых фактически был политический вакуум. Северная Галлия спустя шестьдесят лет после того, как имперская система на Западе потерпела крах, оставалась оплотом последней, предоставленной своей судьбе римской армии. Римскому правлению в Британии не пришлось столкнуться с военным вызовом. Оно спокойно сошло на нет, как только была прервана связь с континентом, и страна вновь распалась на отдельные части кельтских племен. Глубину этих переселений второй волны можно оценить по степени языковых изменений, вызванных ими. Англия пережила германизацию, насколько простиралось англосаксонское заселение (кельтские окраины острова не оставили ни малейших следов в языке завоевателей), что свидетельствует о незначительной романизации этой самой северной области империи, которая никогда не охватывала здесь массу населения. На континенте граница языковой романизации была отодвинута на 50 – 100 миль от Дюнкерка до Базеля и на 100 – 200 миль к югу от Верхнего Дуная. Франки оставили порядка 500 слов во французском словаре, а ломбарды дали около 300 слов итальянскому языку (больше, чем вестготы, которые оставили всего 60 слов испанскому, и свевы, оставившими 4 слова португальскому)(10). Культурные отложения второй волны завоеваний были намного более глубокими и длительными по сравнению с первой. Одна из основных причин этого, конечно, состоит в том, что после первой волны возможность организованного сопротивления со стороны имперской системы на Западе была уже полностью исключена. Созданные этой первой волной государственные структуры были глубоко подражательными и хрупкими и по бóльшей части даже не притязали на контроль над всей территорией, освобождённой от римской системы. Последующие же переселения осуществлялись большой человеческой массой и привели к достаточному контролю над завоеванными землями, чтобы породить на Западе более цельные и прочные социальные формы. Жесткий и хрупкий дуализм V века постепенно исчез в VI веке (за исключением последнего оплота государств первого поколения – вестготской Испании, которая увяла в VII веке). Постепенно начался медленный процесс слияния, соединивший германские и римские элементы в новый синтез, который должен был изменить и те, и другие. Наиболее важный результат этого развития – появление новой сельскохозяйственной системы, – к сожалению, хуже всего освещен в последующей историографии. Сельская экономика меровингской Галлии и ломбардской Италии остается одной из наиболее тёмных глав в истории западного сельского хозяйства. Но о некоторых вещах в этот период можно говорить с полной уверенностью. Никто больше не обращался к системе «hospitalitas». Ни франки, ни ломбардцы (ни, тем более, англосаксы) не перешли к подобному регулируемому разделению римской земельной собственности. Вместо этого, по-видимому, сложилась несколько аморфная двойственная система заселения. С одной стороны, и франкские, и ломбардские правители просто осуществляли конфискацию местных латифундий, отчуждая их в пользу королевской казны или распределяя их среди своих придворных. Сенаторская аристократия, которая сохранилась в Северной Галлии, отступила к югу от Луары ещё до того, как Хлодвиг в 486 году разбил армию Сиагрия и вступил во владение доставшимися ему провинциями. В Италии ломбардские короли не предпринимали никаких попыток успокоения римских землевладельцев, которые подавлялись и уничтожались везде, где они препятствовали присвоении земли, а некоторые из них сами превращались в рабов. Переворот в крупной земельной собственности во время второй волны вторжений был куда более значительным, чем во время первой. Но, с другой стороны, поскольку демографическая масса более поздних переселений была значительно бóльшей, а темпы их продвижения были более медленными и постепенными, народная и крестьянская составляющая нового сельскохозяйственного порядка также была более заметной. Вероятно, именно в этот период деревенские общины, которые играли такую важную роль в последующем средневековом феодализме, получили широкое распространение во Франции и других местах. В обстановке неопределённости и анархии той эпохи количество деревень выросло, а число вилл, как организованных производственных единиц, сократилось. По крайней мере, в Галлии этот феномен может быть связан с двумя взаимосвязанными процессами. Распад римского правления подорвал стабильность основного инструмента латинской сельской колонизации – систему вилл, из-под которой теперь пробился старый кельтский ландшафт с примитивными деревушками и крестьянскими жилищами, которых в романизированной Галлии было множество. В то же время переселение местных германских общин на юг и на запад – не обязательно военное – приводило к переносу на новую почву многих племенных сельскохозяйственных традиций, которые оказывались менее размытыми временем и ситуацией длительной миграции, чем в эпоху эпического первого переселения народов. В результате, аллодиальные(11) крестьянские наделы и общинные деревенские земли – прямое наследие северных лесов – появились и в поселениях новых переселенцев. С другой стороны, последующие войны эпохи Меровингов привели к появлению новых рабов, поступавших из пограничных областей Центральной Европы. Но точное соотношение имений германской знати, зависимых держаний, небольших крестьянских наделов, общинных земель, сохранившихся римских вилл и сельского рабства не поддаётся оценке из-за неразберихи и темноты этой эпохи. В то же время ясно, что в Англии, Франции и Италии свободное этническое крестьянство было одной из составляющих англосаксонских, франкских и ломбардских переселений, хотя доля его и не поддается определению. В Италии ломбардские крестьянские общины организовывались в виде военных колоний со своей автономной администрацией. В Галлии франкская знать получила земли и должности по всей стране в форме, которая заметно отличалась от франкских сельских поселений, и явно свидетельствующей, что простые переселенцы не обязательно были зависимыми арендаторами прежнего социального слоя - оптиматов. В Англии англо-саксонские вторжения привели к быстрому и полному краху системы вилл, которая из-за ограниченной романизации была здесь куда более слабой, чем на континенте. Но и там после переселений варварская знать и свободные крестьяне сосуществовали в различных комбинациях, при общей тенденции к росту зависимости на селе по мере появления более стабильных административно-территориальных единиц. В Англии более глубокая пропасть между римским и германским порядками, возможно, привела и к более резкому изменению в самих методах земледелия. Во всяком случае, форма англосаксонского сельского поселения отличалась от формы римского сельского хозяйства, которая предшествовала ему, и служила прообразом для некоторых важных изменений в более позднем феодальном сельском хозяйстве. Если римские имения обычно располагались в холмистой местности с более рыхлой почвой, которая была похожа на средиземноморскую и могла возделываться при помощи сохи, то англосаксонские хозяйства обычно располагались на равнинах с тяжёлой, влажной почвой, которая распахивалась с помощью железного плуга. Если римское сельское хозяйство имело значительную скотоводческую составляющую, то англосаксонские захватчики обычно расчищали большие участки леса и болота для земледелия. Рассеянные кельтские деревни уступили место нуклеарным(12) деревням, в которых индивидуальная собственность крестьянских хозяйств сочеталась с коллективным возделыванием открытых полей. Стоявшие же над этими поселениями местные правители и знать консолидировали свою личную власть, и к VII веку в англосаксонской Англии сложилась юридически закрепленная наследственная аристократия(13). Таким образом, хотя вторая волна вторжений создала повсюду германскую аристократию, обладавшую имениями бóльшими, чем когда-либо прежде, она также создала деревню с прочными общинами и мелкой крестьянской собственностью. В то же время она пополнила и сельское рабство за счёт военнопленных, хотя ещё была не способна организовать эти различные элементы сельского хозяйства Тёмных веков в новый единый «способ производства». В политическом отношении вторая волна вторжений обозначила или предвосхитила кончину дуалистического правления и права и отмирание римского юридического наследия. Ломбарды не пытались повторить в Италии опыт остготского дуализма. Они пересматривали гражданскую и правовую систему страны в областях, которые они занимали, распространяя новое право, записанное на латыни, но основанное на традиционных германских нормах, которое вскоре стало преобладать над римским правом. Меровингские короли франков сохранили двойную правовую систему, но с ростом анархии в эпоху их правления латинские воспоминания и нормы постепенно исчезали. Германское право постепенно становилось господствующим, а земельные налоги, унаследованные от Рима, которые больше не шли на какие-либо общественно-полезные службы или на единое государство, перестали взиматься из-за противодействия населения и церкви. Налогообложение постепенно приходило в упадок во всех франкских королевствах. В Англии же римское право и администрация практически полностью исчезли еще до появления англосаксов, так что такой проблемы там и не возникло. Даже в вестготской Испании, единственном варварском государстве, истоки которого восходили к первой волне нашествий, дуалистические право и администрация прекратили своё существование в конце VII века, когда монархия в Толедо полностью отвергла римское наследие и подчинила всё население видоизменённой готской системе. С другой стороны, теперь произошло исчезновение и германского религиозного сепаратизма. Франки с крещением Хлодвига в конце V века после победы над аламаннами приняли католицизм. Англосаксы постепенно были обращены в христианство римскими миссиями в VII веке. Вестготы в Испании отреклись от своего арианства с обращением Реккареда в 587 году. Ломбардское королевство приняло католицизм в 653 году. С этими изменениями два класса землевладельцев – римский и германский – там, где они сосуществовали друг с другом, постепенно устанавливали родственные отношения и ассимилировались. Этот процесс сдерживался в Италии ломбардской исключительностью и византийским реваншизмом, которые исключали установление сколько-нибудь прочного мира на полуострове, и конфликт между которыми заложил основу для постоянного разделения на север и юг в более поздние эпохи. Но в Галлии этот процесс при меровингском правлении неуклонно прогрессировал, и к началу VII века он был в основном завершён – консолидировалась единая сельская аристократия, которая больше не была по своему менталитету ни сенаторской, ни дружинной. Подобное слияние римского и германского элементов в церкви заняло куда большее время: на протяжении бóльшей части VI века практически все епископы в Галлии были римлянами, и полного этнического слияния в церковной иерархии не было до VIII века. Но вытеснение простых дуалистических механизмов ассимиляции к римским имперским формам само по себе не привело в более поздние Тёмные века к сколько-нибудь ясной и прочной новой политической формуле. Прежде всего, отказ от развитых традиций классической Античности привел к регрессу в сложности и развитости государств-преемников, усугублённому с начала VII века последствиями исламской экспансии в Средиземноморье, которая положила конец торговле и привела к сельской изоляции Западной Европы. Возможно, климатические улучшения в VII веке, принесшие более тёплую и сухую погоду в Европу, и начало демографического роста, начали благотворно сказываться на сельском хозяйстве, но в политической неразберихе той эпохи признаки такого прогресса были едва различимы. Чеканка золотой монеты исчезла после 650 года, что стало следствием постоянного дефицита в торговле с византийским Востоком, а также арабских завоеваний. Меровингская монархия оказалась неспособной сохранить контроль над чеканкой, которая стала рассредоточиваться и вырождаться. Государственное налогообложение в Галлии было предано забвению; дипломатия стала более жёсткой и ограниченной, управление было примитивным и децентрализованным. Ломбардские государства в Италии, расколотые и ослабленные византийскими анклавами, оставались примитивными и находились в постоянной обороне. В этих условиях, возможно, главным позитивным достижением варварских государств было завоевание самой Германии до Везера меровингскими кампаниями в VI веке. Эти завоевания впервые включили родину переселенцев в один политический мир с бывшими имперскими областями и тем самым объединили две зоны, столкновение между которыми дало начало Средневековью, в единый территориальный и культурный порядок. Снижение институционального уровня городской цивилизации во франкской Галлии сопровождалось и сделало возможным её относительное возвышение в баварской и алеманнской Германии. Но даже в этой области меровингское правление было необычайно грубым и бедным – ни грамотности, ни денег, ни христианства не было введено наместниками, посылавшимися править на том берегу Рейна. По своим экономическим, социальным и политическим структурам Западная Европа оставила позади шаткий дуализм первых десятилетий после завершения античной эпохи. Произошел грубый процесс смешения, но его результаты всё ещё оставались неоформленными и разнородными. Ни простое соседство, ни грубое смешение не могли создать нового общего способа производства, способного вывести из тупика рабства и колоната, а вместе с ним и нового цельного общественного строя. Иными словами, этого можно было достичь только в результате подлинного синтеза. И лишь немногие признаки возвещали тогда о наступлении такого исхода. Наиболее примечательным было появление в пограничных областях между Галлией и Германией, очевидное уже в VI веке, полностью новых антропонимических и топонимических систем, соединявших германские и римские языковые элементы в организованные единицы, чуждые им обоим. Разговорный язык, вовсе не следуя постоянно за материальными изменениями, иногда может их предвосхищать… Примечания: 1. Матрилинейность (от латинского mater, родительный падеж matris – мать) - ведение, отсчёт происхождения и наследования по материнской линии. Согласно представлениям этнографов, матрилинейность – одна из важнейших особенностей эпохи материнско-родового строя, основной принцип организации людей в материнский род (матриархат) как социально-экономическую единицу первобытного общества. Согласно этим представлениям, матрилинейность – наиболее стойкий институт этой эпохи, долго сохранявшийся даже после распада рода как экономической общности. Со становлением патриархата матрилинейность сменяется патрилинейностью, но нередко бытует наряду с последней даже в раннеклассовых обществах в форме материнского права наследования власти верховных вождей и некоторых видов имущества. 2. M.Bloch. "Une Mise au Point: Les Invasions". - Mélanges Historiques. - I. – Paris, 1963. - Р. 117 – 118. 3. Magíster mílitum (различные переводы – магистр армии, магистр оружия, военный магистр (лат.) – высшая военная должность в эпоху Поздней Римской империи, введённая в результате военных реформ Константина Великого. 4. A.H.M.Jones. Slavery In the Ancient World. - С. 138. 5. Оптиматы (лат. optimus – наилучший) — идейно-политическое течение в Древнем Риме во II – I вв. до н.э., которое выражало интересы сенатской аристократии – так называемого нобилитета – в противовес популярам. Термин «оптиматы», как и «популяры», встречается уже у Цицерона, который был и сам сторонником оптиматов. Борьба между аристократией и низшими слоями населения проходила в Древнем Риме всю его историю. Сначала это была борьба между патрициями и плебеями, затем, после расширения границ республики, между полноправными гражданами, к числу которых относили нобилей, всадников и плебс, и неполноправными гражданами: вольноотпущенниками и союзниками. Противостояние оптиматов и популяров – один из этапов этой борьбы, начавшийся с аграрного кризиса середины II в. до н.э. и окончившийся установлением диктатуры Юлием Цезарем. В противовес популярам, оптиматы стремились упрочнить аристократический способ правления, ограничить земельную собственность в руках крупных землевладельцов, ограничить гражданские свободы низших слоёв населения и препятствовали распространению римского права на латинян, италиков и других союзников. В своей политической борьбе оптиматы не гнушались физическим устранением неугодных им фигур. 6. Автократия (др.-греч. αὐτοκράτεια – самовластие, самодержавие) — форма государственного правления с неограниченным, бесконтрольным полновластием, где высшая государственная власть принадлежит одному или нескольким лицам – автократу (автократам). 7. Ариа́нство – течение в раннем христианстве (IV – VI вв.), названное по имени александрийского пресвитера Ария. Согласно учению Ария, Иисус Христос – это не Бог, а божье творение, не единосущное Богу. Другими словами, сторонники этого течения не принимают догмат о трёх «неслиянных и равноправных» личностях (лицах, ипостасях) Бога – Отце, Сыне и Святом Духе. Первоначально распространившись в восточных провинциях Поздней Римской империи, арианство стало государственной версией христианства при преемниках Константина Великого до окончания правления Валента II и затем государственной религией германских государств (кроме Королевства франков) вплоть до VI – VII вв. На Первом Вселенском соборе (325 г.) арианство было осуждено как ересь и далее подвергалось жестоким гонениям. К началу VII в. арианство в Европе по существу исчезло. 8. Ортодо́ксия (от греч ὀρθοδοξία «прямое мнение; правильное учение; правоверие»; от ὀρθός «прямой; правильный» + δοκέω «иметь мнение, полагать») - тип религиозного мышления, придающий центральное значение вере, учению, следованию какой-либо идеологии или мировоззрению, поддержке принятых позиций; в определённой мере консервативный тип религиозного сознания. 9. Колон (лат. colonus, coloni) – это зависимый крестьянин в Римской империи времён её упадка и в Византии. Наибольшее распространение колоны как социально-экономический класс граждан получили в Западной Римской империи, в первую очередь в северной половине Римской Галлии, где колоны фактически стали предшественниками зависимых крестьян времён классического феодализма. Классические римские юристы упоминают о колонах в главе о сдаче и о найме, и колонат относился, следовательно, тогда ещё к области частного права. Когда кончался срок договора, землевладелец мог удалить колона, а колон – или покинуть землю, или, по соглашению с землевладельцем, продолжить договор. Сложившийся в такие формы колонат пережил падение империи и продолжал в том же виде существовать в варварских королевствах. В эпоху окончательного установления феодализма (в подготовке которого колонат играл видную роль) колоны постепенно перешли в класс крепостных (вилланов). 10. Lucien Musset. Les Invasions. Les Vagues Germaniques. – Paris, 1965. - P. 171 – 181. 11. Аллодиальные – образовано от слова аллод. Алло́д (нем. Allod, фр. alodis от al «полный» + od «владение») – согласно средневековым законам, выделенное в полную власть феодальное земельное владение. Первоначально аллод был неразделимой и неотчуждаемой собственностью большой семьи, постепенно, с увеличением имущественного расслоения и выделением малой семьи из большой, аллод становится владением сначала малой семьи, а затем (к концу VI – началу VII вв.), частным. Господин аллода имеет безграничную власть в своих землях, но не имеет права покидать свои владения без ведома сеньора. С развитием феодальных отношений бóльшая часть мелких аллодов превратилась в зависимые крестьянские держания, аллоды крупных и средних землевладельцев — в бенефиции и феоды. Важнейшими источниками являются: «Салическая правда», «Эдикт Хильперика короля». В «Салической правде» статьи об аллоде касаются в основном его наследования. 12. Нуклеа́рная семья́ (англ. nuclear family; также супружеская или партнёрская семья) – семья, состоящая из родителей (родителя) и детей, либо только из супругов. На первый план выдвигаются при этом отношения между супругами (представителями одного поколения), а не отношения между представителями разных поколений (родителями и детьми). Противопоставляется расширенной (или сложной) патриархальной семье традиционного типа, в состав которой входит несколько супружеских пар или, как минимум, несколько поколений взрослых людей. Переход от сложной семьи к нуклеарной идёт при переходе от традиционного к индустриальному обществу. Впервые идею нуклеарной семьи высказал папа римский Григорий I. В Европе и в Средиземноморье, то есть, на территориях бывшей Римской империи, становление нуклеарной семьи проходило в 400 – 800 гг. Такая семья стала основной ячейкой экономической деятельности, причём во всех слоях населения, от лично зависимых людей до их господ, от свинопаса до короля. 13. H.R.Loyn. Anglo-Saxon England and the Norman Conquest. – London, 1962. - P. 19 – 22.