Откуда это берёт начало

Чайлда, Одиннадцатого из Предвестников Фатуи — Тартальи для его друзей и коллег, Аякса для тех, кого он любил, — больше нет. Скарамуш, конечно, всегда знал, что это случится. Аякс был человеком. А люди — отвратительно хрупкие существа, думает он, независимо от того, что любой из них скажет по этому поводу. Они болеют. Они истощаются. Они стареют. И в конце концов… умирают. Скарамуш не был настолько глуп, чтобы поверить, что из этого великого правила могут быть исключения. Он не был настолько разочарован, чтобы думать, что Аякс переживет смерть только потому, что он что-то значил для него. Нет; если уж на то пошло, Скарамуш ожидал, что он умрет одним из первых среди Предвестников. Где-то между его ненасытным аппетитом к битве и Глазом порчи, который он носил как почетный знак, его непостоянством и полным отсутствием инстинкта самосохранения — Скарамуш знал, что когда-нибудь это настигнет и его. Он просто не ожидал, что это так сильно повлияет на него, когда это случится. Эи называла его слишком мягким, когда-то давно, когда он был чистым как белый лист и наивным и знал, что такое плакать из-за чего-то, что он не может объяснить. Скарамуш никогда не думал, что эти слова применимы к нему самому после того, как он покинул Инадзуму и присоединился к Фатуи; но он полагает, что где-то в глубине души, возможно, в этих словах всегда была доля правды. В конце концов, он не был бы здесь, если бы внутри него не дышало что-то мягкое. В небе над островом Сэйрай бушует жестокая гроза, молнии безжалостно бьют в вершины и приводят в ярость волны далеко внизу. Скарамуш стоит, неподвижный и бесстрашный, свесив пальцы ног в открытый воздух над обвалившимся краем самого высокого утеса, который он смог найти. Откинув голову назад, он держит шляпу на боку, пассивно наблюдая, как небо кружится над ним в вихревом танце облаков и света. Колокольчики, висящие на шляпе, звонят время от времени, когда завывающему ветру удается поднять их из травы, и ткань, словно шепот, касается его икр. Даже когда молния ударяет в землю в нескольких метрах от него, угрожая снести его с ног, он не вздрагивает. Он не моргает. Скарамуш очень мало изменился за многие годы своей жизни. Он не стареет. Он не растет. Его лицо не меняется. Он остриг волосы, у него появились шрамы — но даже они немногочисленны, а его божественные рефлексы и сила, подобные Архонтской, держат опасность на расстоянии. Единственное, что отличает его от того, что было десять лет назад, — это одежда. На его шее висит старый потрепанный шарф, обмотанный вокруг шеи, как петля. Ткань, когда-то мягкая и яркая красная, теперь выцвела и истончилась от возраста, несмотря на все усилия Скарамуччи сохранить ее. К шарфу у его плеча приколот разбитый, красный глаз порчи, а чуть ниже сидит мертвый гидро глаз бога, лишенный тех ярких оттенков синего, который он когда-то хранил. Это единственные части Аякса, которые остались у Скарамуша, помимо тех, что он хранит в своей памяти. Этого никогда не кажется достаточными. Скарамуш в тайне боится того дня, когда истертая ткань наконец порвется или потертое стекло разобьется вдребезги. Ему не хочется думать о том, как он отреагирует на потерю еще одной частички Аякса. Он уже потерял слишком много. Скарамуш делает вдох и скрежещет зубами от разочарования, когда воздух застревает в его легких. Его зрение на мгновение затуманивается, а лицо искажается от гнева. Он слишком стар, чтобы плакать из-за чего-то вроде шарфа, он слишком много пережил, чтобы какой-то пустой глаз бога мог его задеть, но… Прошло много-много лет со дня смерти Аякса. И с каждым днем он чувствует, что слабеет. Скарамуш чувствует, как его решимость постепенно ослабевает. Он чувствует, что воля к жизни уходит, как песок в узком туннеле песочных часов, и её осталось так мало, что у неё нет надежды держаться. Без Аякса что-то внутри него коренным образом изменилось. Казалось, что он только-только нашел в другом человеке какую-то важную частицу себя, а когда Аякс умер, когда она была извлечена обратно, то вместе с ней ушла еще большая часть его самого. Это оставило Скарамуччу пустым. Это заставило его с болью осознать истинность своего существования. Это было брутальное напоминание о его положении бесполезной марионетки, которую отбросили в сторону, как сломанную игрушку; ошибка морали, эксперимент; несовершенный сосуд, которому не под стать осилить человеческое сердце. Даже гнозис больше не мог насытить постоянно растущий, постоянно темнеющий кратер в его груди. Этого было недостаточно. Ничего не было достаточно. Скарамуш моргает, словно выходя из транса, когда над островом снова гремит гром, достаточно громкий, чтобы в костях загрохотало, подобно землетрясению. Медленно Скарамуш опускает взгляд на темные, вздыбленные волны внизу, наблюдая, как они бьются об острые камни, словно дикие звери о прутья клетки. Он никогда не любил океан. Когда-то слишком давно он боялся утонуть. Скарамуш был воплощением грома, в конце концов — и когда молния ударяла в воду, какой бы мощной или яркой она ни была, она обязательно испепеляла в считанные секунды. Он знал, какие опасности таят в себе эти темные воды. Но Аякс любил океан больше, чем все остальное. Он находил успокоение в соленом бризе, дувшем с него; красоту в движущихся в воде формах, сколь бы велики они ни были, сколь бы темны ни были; в голове появился знакомый образ пляжей Ли Юэ, Аякс словно обрел там второй дом. Скарамуш никогда не понимал его почти магнитного влечения к океану; он всегда винил в этом то, что Аякс владел Гидро. Но он пытался понять это несколько раз. Он гулял с Аяксом по пляжам к северу от гавани Ли Юэ, когда у него выдавалась свободная минутка между заданиями, и посмеивался, когда Аякс бежал вперед, чтобы подобрать ракушки; но Скарамуш не бросил ни одной, которую Одиннадцатый передал ему. Лукавая ухмылка на его лице, игривый блеск в голубых глазах бесили Скарамуша до крайности. Со временем у Скарамуша пропали все раковины, кроме одной. Он не знает точно, как это произошло: может, он их потерял, может, они не выдержали многочисленных переездов, которые он совершал между странами в течение многих лет. Скарамуш сунул руку в карман, чтобы убедиться, что одна из них все еще там, и не стал отрицать прилив облегчения, когда кончики пальцев коснулись ее потрескавшейся поверхности. Он так боялся разбить её во время путешествия сюда. Он до сих пор помнит, как Аякс подарил ему именно эту. Она был меньше, чем другие, подаренные им, на несколько тонов ближе к цвету индиго, чем к обычному ярко-синему. Когда Аякс вырвал её из песка, он был в восторге. Он побежал к Скарамучче, как собака с палкой в пасти; но прежде чем отдать раковину, он приостановился, держа ее на весу и прищурив один глаз, словно пытаясь что-то вычертить. Скарамуш огрызнулся — он не помнит, что именно сказал, — но Аякс лишь легко пожал плечами и бросил ему ракушку. «Не совсем», — вот и все, что тот тогда сказал. «Видимо, придется искать дальше». Спустя годы Скарамуш понял, что искал раковину, которая соответствовала бы его глазам. Он так и не нашел ее. Скарамуш тоже не нашел. Он выпускает шляпу из пальцев; колокольчики звучат в последний раз, прежде чем длинные вуали ткани заглушают их. Скарамуш не знает, сколько времени он простоял там, глядя в пустоту, как будто там осталось что-то, что он мог бы найти. Это могли быть часы, минуты, недели. Для него это уже не имеет значения. Ход времени не имеет смысла, когда человек прожил так долго и видел так много. …но прошло уже достаточно времени, думает он. Ему не страшно. Он вообще не уверен, что когда-либо боялся. Все, что он чувствует, — это тишина в сердце. Скарамуш делает глубокий вдох, который ему уже не понадобится, бросает последний взгляд на небо и закрывает глаза. А потом… он падает. Скарамуш не прыгает. Он не поскальзывается. Он просто позволяет себе упасть, заваливаясь на спину, как он изо всех сил старался не сдаться с тех пор, как наблюдал со стороны, как какие-то безымянные ворчуны из Фатуи хоронят Аякса еще в Снежной, так далеко под ледяной землей, что Скарамучче пришлось сразу смириться с тем, что он больше никогда не увидит, не услышит и не прикоснется к нему. Это сломило его так, что он не хотел признаться в этом, когда смотрел, как опускают гроб в землю, и знал, что его больше нет. Он даже не мог стоять рядом, чтобы сказать ему последнее прощание. Он уже давно ушел из Фатуи, и они бы получили его голову, если бы застали его там. Но… теперь он более чем готов. Скарамуш знает, что нельзя отрицать того, что сломалось в нем. Потому что если он до сих пор не оправился от этого удара — Скарамуш знает, что никогда не оправится. Когда он падает к морю в свободном падении, влажность становится не менее удушающей, чем на вершине скалы. Она давит на него, словно желая задушить еще до того, как он достигнет воды; и, возможно, именно жара затуманивает сознание Скарамуччи, возможно, именно разреженность воздуха заставляет его спрашивать себя о таких бессмысленных вещах, как сожаления, которые он может испытывать, как будто он может что-то сделать с ними сейчас, как будто есть смысл зацикливаться на том, что уже было сказано и сделано. Он никогда не был сентиментальным человеком. И все же, решает он, будучи всё ближе к воде, ничто и никогда не будет так тяготить его совесть, как осознание того, что он не был честен с Аяксом. Он никогда не говорил Аяксу, что любит его; никогда не доверял ему настолько, чтобы назвать свое имя. До самого конца он держал Аякса на расстоянии вытянутой руки, даже когда тот отчаянно пытался достучаться до него. Вот почему он здесь. Это его искупление за все ошибки, которые он совершил. Око за око, или что-то в этом роде, думает он. Если такому, как Аякс, не дали прожить полную, счастливую жизнь — то какое, блядь, право имеет Скарамуш? Соленая вода жадно плещется вокруг него, пожирая Скарамуша, словно голодная. Его глаза рефлекторно зажмуриваются, и он борется с желанием задохнуться, зная, что это только втянет соленую воду в его легкие и ускорит процесс. Он не заслуживает быстроты. Он не заслуживает милосердия. Это должно причинить ему боль. Это должно быть так долго и так ужасно, как он только может сделать. Часть Скарамуша почти разочарована тем, что при падении его не размазало по каменным шпилям. Но какой бы злобной и прожорливой ни была вода… Скарамуш не может отделаться от мысли, что она не такая уж холодная, как он ожидал. Она холодная, конечно; но не леденящая, как морская вода в холодные дни, и не жжет нервные окончания, не обжигает кожу. Это не так больно, как ему хотелось бы. Она не холодная, как лед, а как первый снег мягкой зимы. Она холодная, как вода, вызванная гидро глазом бога. Живая. Энергичная. Нежная, при всей своей подавляющей силе. Она знает, где начинается Скарамуш, и где он должен закончится. Она не давит так, как, как она знает, что не должна, даже когда поглощает Скару целиком. Она не перегибает палку. Она берет только то, что Скарамуш готов ему отдать. Скарамуш никогда не был суеверным, но, погружаясь, как камень, в глубину, он клянется, что на мгновение почувствовал, как кто-то тянется к нему. Он что-то слышит, всего на долю мгновения; шепот, похожий на его имя, сквозь оглушительный рев волн, утягивающих его под воду, печальный, испуганный и такой ужасно знакомый, что Скарамуш не может не открыть глаза и не посмотреть. Соленая вода щиплет глаза, и он выпускает последние остатки дыхания через онемевшие губы. Он не видит ничего, кроме угасающих фиолетовых вспышек над собой, которые с каждой секундой становятся все дальше и дальше, а пузырьки поднимаются там, где он их выпустил. И все же он что-то чувствует; какая-то невидимая сила требует, чтобы вода ослабила свою власть над Скарамушем, вернула его на сушу. На мгновение ему кажется, что что-то подстегивает его — что если он будет бороться, то сможет достичь поверхности. Но он не хочет. Не хочет. Со злобой, которой он никогда не знал, он желает опуститься на дно и никогда не возвращаться. У Скарамуша нет намерений пережить это. Он не позволит волнам засыпать его песком, пока он не станет таким же холодным и безжизненным, каким был Аякс, когда он нашел его лежащим на том забытом Архонтами поле. Разбитые останки врагов и его Глаз порчи рассыпались под его изломанным телом, как лепестки роз, в окружении разорванной земли и запаха крови, смерти и потери. Скарамуш снова закрывает глаза, как будто он способен плакать так далеко под землей, и, прежде чем холод успевает лишить его суставы подвижности, он нащупывает в кармане ракушку. Он держит его так крепко, как только осмеливается, не рискуя повредить его еще больше. Он до сих пор помнит, как горевал. Он никогда раньше так не плакал. Даже когда Эи создала и отбросила его. Потеря возлюбленного — это душевная боль, которую он не пожелал бы никому, как бы они к нему ни относились. Скарамуш всегда был гордым и упрямым, всегда тщеславным, отстраненным. В тот день он не был таким. Он бежал к Аяксу, как будто в тот момент был какой-то смысл спешить к нему, кричал и ругался, как будто, если бы он только сказал нужные слова, он бы открыл глаза и посмеялся над всем этим. Отчаяние, охватившее Скарамуша, когда реальность ситуации начала по-настоящему проясняться, было чем-то ужасным. Он бросился на землю, притянув Аякса к себе, прижимая его к груди, словно его жизнь ещё не украли. Его кровь уже остыла и свернулась. Она прилипла к его груди, к голой коже рук и пробудила в Скарамучче что-то первобытное, чему он так не хотел узнать название. Он кричал в небо до потери голоса, угрожая каждому Архонту, имя которого знал, проклиная саму Селестию, требуя, чтобы они вернули Аякса, и как, мать вашу, они смеют, как, мать вашу, вы смеете, как вы можете, он был так чертовски молод, у него была семья! Почему вы не взяли меня вместо него, я прямо здесь, чертовы трусы! А когда это не помогло, Скарамуш решил свернуться вокруг его тела, словно если он согреет его, если он поделится с ним теплом своего тела, Аякс может вернуться к нему. Но он не вернулся. Конечно, не вернулся. Скарамуш отдал бы свою жизнь в обмен на жизнь Аякса. Он сделал бы все, что угодно. Но теперь, когда он познал непрекращающиеся муки потери второй половинки, отчаяние, беспомощность, он был почти рад, что Аякс умер первым из них. По крайней мере, это означало, что он никогда не узнает этих страданий. По крайней мере, это означало, что ему никогда не придется оплакивать потерянного возлюбленного. Скарамуш делает первый глоток морской воды. Она врывается в легкие, как гравий, острая и неумолимая, обжигает все горло, и он беспомощно кашляет, борясь с ней; каждый вдох только втягивает ее еще больше. Скарамуш прижимает ракушку к груди. Пульс уже сбился с бешеного трепета на вялый стук. Его охватывает чувство всеобъемлющего спокойствия, и, хотя он никогда не испытывал его раньше, он знает, что это значит. Осталось недолго. Он пытается вымолвить последнее предложение, даже если в легких не осталось воздуха, даже если ни один звук не вырвется наружу. Скарамуш — нет, Куникудзуши из последних сил пытается изобразить на губах форму «я-люблю-тебя», которую ему не хватило ни смелости, ни изящества разделить с Аяксом при жизни. Он уже слишком оцепенел от холода океана, чтобы справиться с этой задачей, его тело быстро теряет чувственность. Куникудзуши горько улыбается. Конечно, Вселенная не отпустила бы его так просто. Если он еще не сказал об этом, она позаботится о том, чтобы он не смог оправдаться в последнюю секунду. Даже когда смерть несется навстречу ему, как старый друг, по которому он очень скучает, Куникудзуши упорно держится за ракушку. Он держит её со знакомым ему чувством, которое его нисколько не удивляет, и он приветствует его, когда оно обвивает его горло. Любовь — жестокая штука, решает Куникудзуши, когда последние хрупкие нити его сознания уходят на дно океана. Но он не жалеет о том, что любил. Он никогда не пожалеет о том, что был любимым Аяксом. Это стоило душевной боли. То, что он знал его, стоило смерти.

***

Этой ночью гром на острове Сэйрай затихает до далекого грохота. Молнии утихают, а волны успокаиваются от своего неистовства. Как будто сама земля погрузилась в траур, хотя никто из местных жителей и рыбаков не знает, почему, и даже не знает, что она потеряла. Так продолжается почти неделю, и вся Инадзума удивляется странному явлению. Они говорят, что никогда не видели ничего подобного раньше, и сколько бы искателей приключений ни отправлялось на поиски, они приходили с пустыми руками. Путешественник первый найдет шляпу на утесе несколько дней спустя, узнав о странном повороте погоды и взяв соответствующее поручение. Он отбросит все разногласия, которые могли возникнуть у них со Скарамуччей при его жизни, и, не найдя лучшего варианта действий, вернет шляпу в Ли Юэ, храня ее как некий хрупкий артефакт, где передадут шляпу в банк Северного Королевства — соратникам Чайлда — и попросят положить ее рядом с его могилой. Стареющая женщина за столом, Екатерина, примет шляпу с серьезным, печальным выражением лица, держа ее так осторожно, словно боится как-либо повредить ее. Затем она пообещает Путешественнику, что шляпа займет свое место у могилы Чайлда и что она лично проследит за ее доставкой. Путешественник не ответит. Ему придется уйти, не пролив слез по двум кривым людям с кровью на руках, которых он никогда не знал близко; и все же он будет надеяться, до глубины своего измученного сердца, что эти двое снова будут вместе — пусть даже только на могиле Тартальи. Паймон будет чуть ближе к Путешественнику до конца того дня. Больше они не будут говорить об этом.

***

Глаза Куникудзуши открываются, когда его охватывает слепая паника, и он делает резкий, рваный вдох, словно проснувшись от какого-то невыразимого кошмара. В течение долгого, ужасного мгновения он только и может, что задыхаться и бороться за дыхание, как будто он отчаянно в этом нуждается, как будто он пытается всеми жилами своего существа просто наверстать упущенное. Из-за чего, он… не может вспомнить. Сначала он вообще ничего не помнит. Дезориентированный и делающий все возможное, чтобы не впасть в панику от бросающихся в глаза пробелов в памяти, он пытается выровнять свое неровное дыхание и внимательно осматривается. Ему потребовалось мгновение, чтобы сфокусировать глаза; по какой-то странной причине они словно жгутся, словно он каким-то образом натер их солью. Нахмурив брови, Куникудзуши моргает, пока ему не удается прояснить зрение настолько, чтобы рассмотреть окружающую обстановку. Небо над ним мягкое, окрашенное в сиреневые, персиковые и перистые оттенки, как летние утра над Инадзумой; оно похоже на дом, и его сердце на мгновение сжалось от боли. Но — нет, он не в Инадзуме. Не может быть. Трава, на которой он лежит, не такого насыщенного зеленого цвета, как на его родине, и не такого потустороннего фиолетового, который встречается в некоторых районах; она нежно-бледно-зеленая, испещренная маленькими голубыми цветочками, которым у Куникудзуши нет названия. Пение птиц наполняет чистый воздух, но он не узнает их мелодии. Он снова поднимает голову, надеясь по положению солнца или луны определить, который час; но вместо этого его встречает что-то яркое и почти ослепительно рыжее. Если бы оно не было такого специфического оттенка и формы, Куникудзуши мог бы броситься на него чисто рефлекторно. Аякс склонился над ним, голова Куникудзуши обхвачена его руками. Его голубые глаза затуманены, когда Аякс смотрит на него сверху вниз; улыбка, которую он обычно показывает, выглядит особенной, и на мгновение Куникудзуши может только гадать, почему. Он что-то сказал? Сделал ли он что-то жестокое? Неужели он как-то обидел его и заставил волноваться? Аякс проводит большим пальцем по его щеке и беззлобно смеется, когда глаза Куникудзуши расширяются, и воспоминания о последних десяти лет его жизни нахлынули на него, как приливная волна на берег, когда он понял, как давно Аякс не прикасался к нему вот так. И тут же Куникудзуши вспоминает, как он потерял его. Как горе медленно, но верно съедало его заживо. Как он… «Думаю, я должен был сказать «тебе еще не стоит здесь находиться», — шутит он, и в его голосе звучит такая ужасная грусть, что Куникудзуши на мгновение кажется, что он совершил ужасную ошибку, придя к нему. Но он знает, что это не так. Потому что когда Куникудзуши смотрит на Аякса, вглядываясь в изгиб его челюсти, в огненный цвет волос, в веснушки на бледных щеках, в маленькие белые шрамы на каждом сантиметре кожи, которые он всегда показывал с гордостью, независимо от того, как и от чего они у него появились… Куникудзуши может только смотреть на него в изумлении. Он прекрасен; даже более прекрасен, чем он помнил. Он совершенен. Он… он Аякс. Это Аякс. Спустя столько времени — это он. В жизни Куникудзуши всегда гордился своей способностью сдерживатся, своей силой, своим контролем над собой, когда эмоции осмеливались взять над ним верх. Но в этот момент, когда он осознал, что нашел путь обратно к Аяксу, что-то в его сердце оборвалось. Здесь, где бы они ни оказались, у него нет притворства; не от кого защищаться, не от кого прятаться. Не осталось ничего, что могло бы причинить ему боль. Поэтому, когда Куникудзуши чувствует заметные колебания в дыхании, он не борется с ними, как раньше. Все это время — все эти годы — он только и делал, что ругал себя за то, что не открылся Аяксу, не позволил Аяксу узнать себя так, как мог бы. Поэтому, когда слезы наворачиваются на глаза и рыдания с трудом удерживаются в горле, он позволяет этому случиться. Он не собирается повторять свои ошибки снова и снова. Если только он сможет помочь. Тоскливый наклон губ Аякса исчезает, как будто его там и не было, его глаза расширяются, а на лице появляется удивленное выражение; на мгновение он просто замирает, отводя руки от лица Куникудзуши, словно боясь, что он сделал что-то, что причинило ему боль. Куникудзуши не дает ему времени на глупые вопросы по типу «Что случилось, или я что-то сказал?»; он с трудом поднимается на ноги, переворачивается и бросается на грудь Аякса, зарывается лицом в его шею и запускает пальцы в его волосы, плача. Слезы текут по щекам, даже когда он плотно закрывает глаза, делая все возможное, чтобы просто насладиться близостью. Аякс вскрикивает от столкновения, но не пытается поймать себя, руки тут же поднимаются, чтобы поймать Куникудзуши за талию, когда тот врезается в него, как комета. Аякс без борьбы падает на спину, больше заботясь о том, чтобы удержать Куникудзуши рядом, чем о том, чтобы удержать их в вертикальном положении. Ты не смог бы стряхнуть меня с себя, даже если бы попытался, думает Куникудзуси, но он еще не настолько доверяет своему голосу, чтобы говорить. Аякс зарывается носом в волосы Куникудзуши, прижимается с поцелуем к его макушке и на мгновение прижимает его к своей груди. Он делает неровный вдох, и Куникудзуси качает головой, молча предупреждая, что если Аякс тоже начнет плакать, он будет чертовски зол на него за это. «Ты не должен был повторять за мной, Скара», — дрожащим голосом выдыхает он, проводя одной рукой по темным волосам, прежде чем скользнуть вниз и коснуться его шеи. Они прижаты друг к другу с головы до ног — но Куникузуши продолжает сдвигаться, продолжает прижиматься к нему, словно собирается как-то приблизиться, и Аякс позволяет ему это. «Не настолько быстро. У тебя было еще столько времени, милый.» Куникузуши качает головой, издавая жалкий звук, что-то среднее между насмешкой и всхлипом, неохотно высвобождая одну руку из-под спины Аякса, чтобы приподняться и посмотреть на него. Он хочет возразить, сказать Аяксу, сколько лет прошло, сколько он прожил, но все это не идет у него на язык. Сейчас все это не имеет значения. Важно лишь то, что они каким-то образом нашли друг друга. Поэтому он наклоняется и втягивает Аякса в один из самых откровенных поцелуев, которые они когда-либо разделяли. На вкус он как густой мед, и хотя его губы уже не такие теплые, как раньше — они хотя бы двигаются. Это больше, о чем Куникудзуси мог бы когда-либо желать. Ему кажется, что его вернули к Аяксу, а не в небытие, из которого он был рожден. Но он не собирается подвергать это сомнению; не собирается искушать судьбу, чтобы снова разлучить их. Нет; он собирается наверстать упущенное. Он собирается исправить все ошибки, совершенные им за годы, проведенные вместе, какими бы короткими они ни казались прямо сейчас. Куникудзуши наконец отрывается, когда тяжесть слов на душе становится непосильной, приподнимается на локте, и улыбается, недобро, когда Аякс догоняет его на несколько сантиметров, жалобно поскуливая. Куникудзуши проводит рукой по его волосам, так нежно, как только может, и Аякс смотрит на него с чем-то похожим на удивление. «Нет», — говорит Куникудзуши, его голос хриплый по причинам, в которых он не хочет признаваться даже себе. Он наклоняется, прислоняется лбом ко лбу Аякса и берет его лицо в одну руку. Аякс нерешительно поднимает руку и смахивает слезы с глаз. Куникудзуси грациозно наклоняет голову. «Нет, Аякс, я слишком долго заставлял тебя ждать. Я не мог без тебя.» «Скарамуш», — возражает он, в его голосе звучит бешеная безнадежность, словно он хочет, чтобы тот понял, и Куникудзуши полностью садится на бедра Аякса со слабой улыбкой на губах. «Это не мое имя, — тихо говорит он, — это Куникудзуши. И я…» Аякс смотрит на него, широко раскрыв глаза и потрясенный тем, что он только что узнал, и Куникудзуши лукаво улыбается ему. Он проводит кончиками пальцев по челюсти Аякса, и на долгое, мучительное мгновение слова застревают у него в горле. Куникудзуши ненавидит себя за это. Он наконец-то получил второй шанс, о котором никогда не думал, второй шанс, в котором он даже не уверен, что заслуживает его, но все еще ведет себя как бесхребетный трус. Он сглатывает, и с глубоким вдохом преодолевает тяжесть. «Я люблю тебя. Мне… жаль, что я никогда не говорил этого раньше. Это не должно было занять у меня столько времени. Я не должен был…» Куникудзуши замолчал, и его мозг предательски заполнил пробелы за него. Не надо было так часто отгораживаться от него. Не надо было давать ему повод сомневаться в своей значимости для Куникудзуши. Не надо было принимать его как должное. Не надо было относиться к нему так бездушно, когда Аякс активно проявлял к нему сострадание и доброту. Не стоило позволять ему умереть. Не должен был позволить ему умереть в одиночестве. Сожалений слишком много, чтобы сосчитать, и чем дольше он задерживается на этом, тем больнее. Куникудзуши поднимает взгляд, чтобы встретиться с глазами Аякса, и тут же все грозовые тучи его мыслей рассеиваются. Потому что Аякс смотрит на него так, словно он — причина восхода солнца по утрам, причина, по которой весной распускаются цветы; и Архонты — это почти слишком, чтобы он мог это вынести. Глаза Аякса начинают слезиться, он усмехается, и Куникудзуши чуть не плачет снова, потому что, черт возьми, он скучал по нему, он скучал по его улыбке, как он мог быть настолько глуп, чтобы найти ее раздражающей, когда они только встретились? «Я тоже тебя люблю», — тепло говорит Аякс, приподнимаясь на локте, чтобы дотянуться до него. Он притягивает Куникудзуши ближе к себе за плечо, целует его в лоб, и это такой нежный жест, что у него в груди что-то екнуло. Доверие и обожание, с которым этот человек относится к нему, почти ошеломляют. «Намного больше, чем ты думаешь, Мучча». Аякс делает паузу, брови прищурены, и на его лице появляется выражение глубокой сосредоточенности. «Прости, подожди. Я имею в виду — черт. Куни — Куника… Куна — э…» «Куникудзуши», — напоминает он ему со смехом, безобидно ударяя костяшками пальцев по груди Аякса. Он даже не притворяется, что его это задевает — нет, Аякс просто смеется вместе с ним, громко и бурно, как всегда, и как будто воронка в груди Куникудзуши заполняется вся сразу. «Кошмарно. Я позволяю себе умереть, чтобы сказать тебе, что люблю тебя, а ты в благодарность лишь коверкаешь мое имя». Маленький паршивец ничуть не выглядит жалким, его глаза сверкают так, как Куникудзуши хотел бы видеть чаще; так, как это свойственно только Аяксу. Не Чайлд, не Тарталья. Просто его Аякс, весь и без остатка. «Все будет в порядке», — легко говорит Аякс, притягивая его к себе еще одним поцелуем, чтобы отвлечь. Его руки лежат на бедрах Куникудзуси, а большой палец вычерчивает томительные круги на голой коже под краем рубашки, и он ненавидит то, как хорошо это помогает. «У меня есть время научиться этому». Куникудзуши хочет возразить, что это несложно, или подколоть его, что он некультурный кретин из-за неправильного произношения его имени и откровенно плохого обращения с палочками, но — он чувствует, как расслабляется от этого небольшого напоминания Аякса, с плеч спадает напряжение, о котором он даже не подозревал. Возможно, вечность не такой уж глупый идеал, за которым стоит гнаться, в конце концов. «Да», — шепчет он, и на него наваливается мягкость, которой он не чувствовал уже целую вечность, одна его рука обнимает затылок Куникудзуши, и он почти нежно укладывает его на траву. Челка Аякса слегка задевает его щеку, и он, улыбаясь, наклоняется, чтобы поцеловать его в угол подбородка. Он замирает на мгновение, прислонившись к Куникудзуши с закрытыми глазами и прижавшись губами к его шее, и где-то между солнечным светом и теплом рук Аякса на нем, Куникудзуши полностью тает. «У нас ещё есть много времени.»