Они говорят

Чимину нужно работать. У него горят дедлайны. Только вот как сосредоточиться на проекте, когда в голове только странное поведение любимого? Он долго пытался игнорировать резкие перемены. Не бил тревогу, когда Юнги обрезал длинные волосы, до этого опускающиеся до ключиц, а теперь короткостриженные и выбритые у висков. Не бил тревогу и тогда, когда Юнги, который всей душой ненавидит спорт, неожиданно записывается в клуб по борьбе. Лишь мазал полученные ссадины, поджимая нервно губы. Молчал и тогда, когда Юнги, любящий мягкие нежные свитера, начинает носить чёрную одежду с аурой рока. Лишь целовал в скулу, осыпая комплиментами в ответ на смену вкусов или привычек, да любовался. Мысленно отмечал резкую смену имиджа, стараясь принять тягу к переменам. Когда же его спросили: «В чём смысл встречаться с омегой, выглядящей, как альфа?», — Чимина прошибло злостью. И сначала он прочитал длинную лекцию на тему того, что внешность не закладывает гендер, а потом оборвался на фразе: — Если Юнги нравится выглядеть так, то… — задаваясь вопросом, а нравится ли? Злость заменило горькое осознание. Юнги — милый, ласковый, нежный омега. Его всегда тянуло к пастельным цветам и уюту. Он никогда не любил чёрный, называл его траурным цветом; любил сидеть между бёдер Чимина, пока тот сушил феном ему волосы; умилительно прижимался ближе в тёмных переулках и машинально прикрывал собой в ответ на непонятный шум. Так почему мягкий ласковый Юнги начал резко перевоплощаться в свою противоположность? Над этим Чимин ломает голову вот уже несколько часов. Он обещает себе разобраться с этим дома, когда Юнги вернётся с офиса. И с тренировки по борьбе, будь она неладна со всеми, кто наносит синяки ему такому хрупкому. Чимин уверен в том, что он будет один дома несколько часов, поэтому решает забежать в магазин, прикупить пирожных к чаю и заодно сократить томительное ожидание. После тяжёлого разговора им обоим нужно будет поесть чего-то сладкого. Перед глазами мелькают сладкие образы. Как Юнги целует его пальцы, щеки, губы, чтобы убрать следы крема. От мыслей об этом в груди просыпается что-то воздушное, похожее на мыльные пузыри. Смущение и желание тут же затягиваются узлом в животе, заставляют бабочек щекотать лёгкие крыльями. Он настолько погружается в мысли, что даже не замечает, как доходит до дома, поэтому тоскливо вздыхает. Находиться дома без Юнги холодно и одиноко. Но когда Чимин заходит в квартиру, его встречает не ожидаемая тишина, а тихие всхлипы, разносящиеся по квартире из спальни. Он оставляет десерт в прихожей на полу, моментально забывая про него, скидывает обувь с ног, и спешит на тоскливые звуки. Сердце бьётся быстро-быстро, руки предательски дрожат. В крови медленно закипает ярость на того, кто мог обидеть его солнце. Чимин врывается в спальню, видит такого маленького, потерянного Юнги и аккуратно, стараясь остаться незамеченным, забирается на кровать, чтобы бережно обнять за талию со спины. — Что такое, солнце? — шепчет ласково на ухо Чимин. Он водит носом по шее, собирая сладкий запах моря, нежно целует за ухом. Юнги закрывает лицо руками в попытке подавить горький плач. — Иди сюда. Чимин аккуратно разворачивает его и прижимает к себе, умещая на бёдрах, тихо шепчет комплименты, гладит по голове, безбожно скучая по длинным прядям, в которых раньше можно было запутать пальцы, но свои мысли не озвучивает. Даже если ему непривычен новый образ Юнги, он всё равно будет им любоваться. Потому что иначе нельзя. Потому что ничто не может испортить его красоту. — Всё хорошо, мой хороший, я тут, моё солнце, — бормочет едва слышно. — Я люблю тебя. Юнги успокаивается, всхлипы становятся тихими и не такими частыми. Он робко отстраняется. И Чимин поражённо охает. Юнги проколол бровь. И ему это идёт, как идёт всё, что угодно, просто неожиданно и странно видеть то, что раньше ему не нравилось на нем же. — Болит? — Чимин неловко тянется кончиками пальцев к его лицу, оглаживает кожу чуть выше прокола, чтобы не причинить боль. — Поэтому плачешь? Больно? Юнги отрицательно качает головой, зажмуривается и выдыхает сорвано: — Прости. Чимин молчит несколько секунд, обдумывая ответ. — Нет. Юнги кивает часто, с его ресниц вновь срываются слёзы, он снова начинает плакать, сжимается, и Чимина начинает грызть вина. — Я не прощу тебя за то, что ты пытался быть не собой, стать альфой, солнце. Юнги прижимается ближе, плачет тихо, обвивает ногами и руками. Его вновь трясёт. — Ты у меня самый красивый, солнце. В любом виде, как бы ты ни одевался, ты останешься прекрасным. Тебе не нужно менять себя, понимаешь? Ты будешь одинаково прекрасным в любом виде, — Чимин не замечает, как начинает повторяться, он, словно мантру, повторяет одно и то же несколько раз. — Я так хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности рядом со мной, — хрипло говорит Юнги. — Хочу тебя защищать и быть сильным ради тебя. Быть опорой. — Ты всё это делаешь и так. — Но они говорят, что тебе нужно твёрдое плечо, что тебе нужен кто-то, кто тебя защитит. — Они глупы, не знают, как много ты делаешь ради меня. — Они говорят, что тебе нужно найти нормального альфу, потому что он сможет сделать тебя счастливым, а я нет. — Я счастлив только рядом с тобой. — Ещё говорят, что я всего лишь минутное развлечение, что ты встретишь «нормального» альфу и заб-забудешь меня. — Я люблю тебя, солнце. Люблю тебя. Мягкого, нежного, неспособного ответить грубостью хулиганам, жмущегося ко мне во тьме от страха. Они говорят, что я устану быть сильным рядом с тобой. Но я не силён, ты защищаешь меня, прижимая к себе во время панических атак. Ты прячешь меня за своей спиной, и она мне кажется каменной, потому что никто не причиняет мне вреда, когда ты рядом. Я слаб, как омега возле тебя. Но ты никогда не делаешь из меня слабака, принимаешь мою силу, разрешаешь окружать защитой в ответ. Они говорят, что ты не похож на омегу. Но ты нежнее и ранимей, уютней и теплей любого альфы. Они говорят так много, но их слова так пусты, солнце. Они так часто противоречат себе, и это так невыносимо глупо. — Чимин~а, — хнычет Юнги, — я теперь такой урод. Я не хочу смотреть на себя в зеркало. Там словно не я. Мне так страшно. — Ты прекрасен, солнце. В любом своём виде. Чимин прижимается губами к его лбу, обнимает крепче за талию и легко покачивается из стороны в сторону. — Они сказали, что я похож на альфу и, чтобы удержать тебя дольше, должен подчеркнуть это, стать мужественней. Сказали, что я должен стать сильным, чтобы суметь тебя спрятать. — Не слушай их, слушай только себя, — отвечает Чимин едва слышно на ухо. И его шёпот пускает мурашки по коже. — Если ты хочешь выглядеть «мужественно», а не нежно, будь, но не смей притворяться. Юнги благодарно целует в шею, трётся о плечо носом, покрывает поцелуями открытую широким вырезом кофты кожу, жмётся к любимому теплу, дарит ласку. — Я люблю тебя до безумия, готов на всё ради тебя, — бормочет, словно в бреду. — Я смогу защитить себя, но мне страшно от мыслей, что моих сил не хватит на тебя. Не позволю сделать тебе больно. Я неправ? Чимин рвано выдыхает, ведёт ладонями по тонкой спине и широким плечам, подставляется под нежные касания. Возбуждение стягивается внизу живота сладким узлом, но он не даёт себе развить это чувство, знает, что Юнги сейчас выпотрошен и поцелуями благодарит, передаёт бесконечную любовь. Чимин осторожно отстраняет его от себя, с нежностью касается любимых губ, обхватывает лицо ладонями, гладит ласково кожу большими пальцами. — Ты прекрасен, — шепчет, отстранившись. — Невероятен. Тебе не нужно быть сильным, тебе нужно быть рядом. Юнги краснеет, обнимает за шею, и теперь уже Чимин целует его плечи. — Сними с меня всё, пожалуйста, — просит жалобно Юнги и льнёт, притираясь бёдрами к бёдрам. Чимин нервно сглатывает. — Что? — Хочу, чтобы ты меня раздел. Снял всё чёрное. Ненавижу его, но обожаю твои руки на себе. Чимин облизывает вмиг пересохшие губы. Юнги отстраняется от него, укладывает ладони на плечи, улыбается легко-легко, едва приподнимая уголки губ, хлопает пушистыми ресницами. Медленно сводит с ума. Подчиняет. И Чимин, словно загипнотизированный тянется к талии, гладит пальцами пояс, не разрывая зрительный контакт, расстёгивает чёрный ремень, тянет один его конец, отчего Юнги податливо выгибается, не удерживает равновесие и едва не заваливается на него. Чимин откидывает кожаный ремень на пол, кончиками пальцев ведёт по стройному телу, поднимает чёрную водолазку, вытягивая её из джинсов. Ладонями гладит живот и рёбра под ней, только после этого медленно снимает, хихикает с взъёрошенных волос, чмокает ласково в губы, прижимает к себе за талию, укрывая руками от холода и приподнимает Юнги, вынуждая встать на колени, чтобы дать возможность снять с себя чёрные джинсы. Чимин поворачивает его спиной к себе, осторожно снимает скинни с тонких ног, целует спину, гладит мягкий живот, прижимает к груди. Он вытаскивает из-под них одеяло и укутывает им Юнги, продолжая гладить бархатную кожу под тёплой тканью. — Так лучше? — шёпотом спрашивает и умещает подбородок на плечо. — Лучше, — шелестит Юнги в ответ. — Мне так неуютно было. А теперь почти хорошо. — Почти? — Осталось железку вытащить… Жаль, царапина после неё останется. — Будет недолгим, но болезненным напоминанием о том, как ты пытался от себя отказаться. — Я испугался. Подумал, что они могут быть правы, что я потеряю тебя, если останусь мягким, если не научусь защищать тебя. — Они никогда не будут правы. — Ты… — Юнги обрывается, снимает с себя одеяло, разворачивается и укутывает уже их двоих. — Я всё равно буду учиться борьбе, хочу тебя защищать. Чимин фыркает беззлобно, щёлкает по носу. — Защити себя, — и не даёт ответить, обрывая поцелуем.