Канталупа

Над свежей могилой я говорю о своей любви, Не имея на это права, Не отец, не любовник. Теодор Рётке Часть 1. Аромат дыни. Это не должно происходить. Никогда. И ни с кем. Никогда! И ни с кем! Дин настаивает на покупке костюма. - Это не выпускной, Дин, тебе не нужен костюм, - говорит отец. Как будто костюмы покупают только на выпускной?! Настоящий мужчина надевает костюм только на свадьбу и похороны. Причем один и тот же. Дин вытаскивает из кармана куртки несколько скомканных банкнот и вопросительно смотрит на пожилого мужчину за прилавком. - Этого должно хватить, сэр. Обычно его не называют «сэр». Обычно нет. - Желаете, чтобы костюм был подогнан уже сегодня? Желаю, сука! Желаю, чтобы вы все сдохли, а он жил! Дин на секунду прикрывает глаза, восстанавливая дыхание. Мужчина напротив отсчитывает сдачу. Монеты рассыпаются по прилавку и Дин решается. - Нужен еще один костюм, - выдавливает он, копаясь во внутреннем кармане в поисках листочка с мерками. Мужчина всматривается в цифры. - Когда молодому человеку будет удобно подойти на примерку? Дин мотает головой из стороны в сторону с такой силой, что кажется она едва удерживается на его шее. Мужчина не настаивает. Оба костюма будут готовы к вечеру. Второй он подберет на складе, кажется у него есть что-то подходящее. Дин добавляет к монетам еще несколько купюр и выходит из магазина не прощаясь. В комнате Сэма ощутимо пахнет сладостью и едва заметно гнилью. Дин лежит поперёк кровати брата, всматриваясь в желтоватое пятно на потолке. В прошлую пятницу в магазине что-то толкнуло его добавить к обычному комплекту продуктов кружевной мячик ароматной дыни канталупы. Теплый телесный аромат туманил голову, приятная округлая тяжесть в руке вызывала непонятное томление в груди. Тем пятничным вечером Дин ощутил самое настоящее счастье, и, кажется, впервые понял, что такое любовь. Они сидели в этой комнате, подсунув под спины подушки, касаясь друг друга плечами, бедрами, толкаясь локтями. Хохотали, вгрызаясь в сочную медовую мякоть, размазывая липкий дынный сок по подбородку и груди. Хмельной совершенно летний аромат впитывался в кожу, взбудораживая, опьяняя. И что-то толкнуло Дина за край. Он не знал. Обнаженное ли плечо, шёлк волос, смех, похожий на россыпь искрящихся радужных капель, но в один миг мир вокруг Дина закрутился разноцветным волчком и замер в одной точке. И в это же самое мгновение в замерший на паузе мир Дина хлынула любовь. Он понял это сразу, хотя не знал её прежде. Любовь Дина пахла солнцем и теплом, она ощущалась счастьем и домом, у неё были золотистые чайные глаза и мягкие розовые губы. Любовь была Сэм. И Сэм был любовь... Дин смотрит на желтое пятно на потолке комнаты. Руки бесцельно блуждают по краю одеяла, пусто, неосознанно шарятся в складках постельного белья. Письмо обнаруживается почти сразу, свернутое вчетверо, всунутое в самый угол наволочки. Странное, словно состоящее из отдельных записок собранных в калейдоскопе лет. Письмо длинною в жизнь. Короткое, как время, отпущенное себе Сэмом. А в темноте под кроватью начинает свой естественный процесс гниения пустая полусфера выскобленной до самой корочки дыни канталупы. Часть 2. Письмо. Дин, когда мне исполнится пятнадцать – ты умрешь. Гарт говорит, что гадалки никогда не ошибаются. Пока работала летняя ярмарка, Гарт был у мадам Барнс два раза. Хотя, думаю, они никакая не мадам. Я её хорошо рассмотрел. Она ещё совсем не старая. В первый раз мадам Барнс сказала, что он (Гарт) получит зачет по английскому. Во второй – что отец Гарта бросит пить. Так и вышло, Дин, всё сбылось. Миссис Эллиот поставила Гарту зачтено, а через неделю его отца положили в реабилитационную клинику. И Гарт сказал, что его отец с тех пор больше не пьет. Поначалу я не говорил Гарту о ТЕХ словах мадам Барнс. Но вечером, после того как его мама накормила нас картофельным салатом и отпустила немного поиграть на плейстейшн в комнате Гарта наверху… В общем, он играл за Лару Крофт. Расхитительница гробниц как раз пробиралась вдоль обрыва, когда Гарт неловко дернул джойстиком, и Лара высоко взмахнув руками медленно полетела в пропасть. Гарт сказал: «Упс!». Я посмотрел на его руки, потом на потемневший экран телевизора с единственной надписью «Вы проиграли!» и зарыдал. Гарт сказал, что я рыдал так громко и отчаянно, что ему пришлось спуститься в гостиную, чтобы позвать свою маму. Она долго гладила меня по спине и уговаривала глубоко дышать. Гарт вроде пытался убедить меня выпить немного воды, но я все никак не мог успокоится. В итоге мама Гарта решила, что у меня какой-то нервный срыв и вызвала 911. Приехавшие медики предположили приступ паники (не знаю, что это, но ни в какую панику я не впадал) и позвонили на работу отцу. Джон забрал меня через час. Поблагодарил маму Гарту за хлопоты, спросил её сына что произошло и велел мне сесть в машину. Едва Импала тронулась с места, отец развернулся всем телом и ударил меня куда-то в ухо. В голове зазвенело. Он подтянул меня за футболку поближе к себе и прошипел прямо в лицо: «Больше так меня не позорь». Я кивнул. Целую неделю после произошедшего Гарт говорил, что волноваться еще рано. Мне только девять, и за следующие шесть лет может многое случиться. К тому же, мадам Барнс сказала Лизе Прескотт, будто бы та выиграет в лотерею десять баксов, но Лиззи выиграла только два. Гарт думает, что возможно ты и не умрешь… Но я сомневаюсь. С сегодняшней охоты ты вернулся один. Отец просто высадил тебя возле мотеля. Раненого. Кровь была на куртке, рубашка тоже была вся в крови. Я помог тебе раздеться, смыть грязь. Ты сказал, что вендиго зацепил тебя когтем. Вот только раны были такие жуткие, Дин. Больше было похоже, что монстр пытался разорвать твою грудь на части, чтобы добраться до сердца. Тогда я впервые зашил тебя. Получилось неплохо. Твоя кожа была белой, как первый снег, Дин. Даже веснушек совсем не было видно. Они как будто истаяли, выцвели, словно растворились в белом цвете твоей кожи. Я помню, как тяжело ты дышал, твои волосы липли к вспотевшему лбу, глаза блестели в лихорадке. Ты всухую сжевал несколько таблеток из аптечки и обвалился на подушки. Всю ночь пока ты метался во сне, я держал тебя за руку. Я не хотел, чтобы ты умер, Дин! Я очень испугался… Жаль, что нам всё же пришлось переехать. Гарт был хорошим другом. Прощаясь, он сказал, что будет писать мне, когда я устроюсь на новом месте. Но, Дин, ты же знаешь, если бы я писал письма каждому с кем смог подружиться в каждом из городов где мы останавливались я бы просто не успевал делать ничего другого. Всё писал бы и писал. Бесконечно. Ненавижу свои кошмары! Ненавижу их! Не могу скрыться от них, не могу избавиться… Ничего не помогает, только ты. Что со мной будет, Дин, когда ты умрешь? Сегодня мы опять спим вместе. Но я боюсь, что однажды ты вытолкаешь меня из своей постели, и я загнусь от своих долбанных кошмаров в одиночестве. Но сегодняшней ночью ты снова целуешь меня в макушку и гладишь по спине, спускаешься рукой вдоль позвоночника. И я взахлеб рассказываю тебе как прошел день, чтобы увидеть в полутьме твою мягкую улыбку. Мне почти пятнадцать и вчера я впервые поцеловал девочку. Ты смеешься, толкая меня в плечо и обжигаешь горячим шепотом мочку уха. В пятнадцать у тебя уже был первый секс. Я устраиваюсь на твоих бедрах, вжавшись лицом в грудь, и желаю тебе побольше секса и девчонок. Я не знаю точно о чём ты мечтаешь, но прошу бога («Прямо с моих бёдер», - смеёшься ты), чтобы всё исполнилось. Ты целуешь меня в висок и говоришь, что я идеален. Так и говоришь: «Боже, ты идеален, Сэмми». Удивляешься, что я ничего не хочу для себя. Но ты ошибаешься, Дин, хочу. Я хочу, чтобы ты жил!.. В своих кошмарах, Дин, каждую (!) ночь я вижу, как ты умираешь. И каждое (!) утро, Дин, я думаю, ЧТО могу сделать, чтобы спасти тебя… Потому что когда мне исполнится пятнадцать… Ты уже знаешь… Кратчайший путь между двумя точками это прямая. Говорят, что самое правильное в нашей жизни решение зачастую оказывается самым сложным. Враньё! Для меня это было просто. Так просто. Мне НЕ исполнится пятнадцать, Дин! Никогда! Я умру раньше, чтобы ты жил. Я так ясно понял это вчера, просто взглянув в твое открытое, счастливое, полное жизни лицо. Ты сидел на моей постели, подогнув под себя ноги, кромсая пальцами оранжево-апельсиновую мякоть мускусной дыни. Глупая счастливая улыбка не сходила с твоего лица весь вечер. И мне всё время, всё это время (!) безумно хотелось поцеловать тебя. Мне кажется, Дин, нет, я совершенно уверен, что ты бы позволил этому случиться в тот вечер. Я даже смею думать, что ты хотел этого также сильно, как и я… Живи, Дин! Я хочу, чтобы ты жил. Долго, чёрт возьми, и счастливо! А я подожду тебя ТАМ, на другой стороне, где бы она ни была, между адом и раем, в своей постели, пахнущей сладкой пряной канталупой.