Мясо

      Мясо кабана не такое, как мясо обычной домашней свиньи; оно тёмное, рубиново-красное, более жилистое и более сухое. В период гона имеет специфический запах, который можно удалить с помощью уксуса. Четыре часа в двухпроцентном растворе, — и ваше мясо готово к приготовлению. Кабанятину можно сварить, пожарить, запечь. Она отлично сочетается с красным вином и прекрасно дополняет образ чопорного английского аристократа. Но, если быть предельно откровенным, кабанятина Винсенту нравилась не больше, чем любая другая дичь. Он умел готовить и оленину, и медвежатину, и гусей. На самом деле, мясо диких животных очень опасно. Обычно, перед тем как быть поданным к столу, оно должно пройти проверку на сотни, тысячи заболеваний и паразитов. Это не домашняя свинка, с самого детства привитая от рахита, сальмонеллёза, лептоспироза. Это здоровенная машина для убийств, способная после выстрела в сердце пробежать ещё метров сто. И её рубиново-красное мясо вполне могло принести в дом язву или чуму. Винсент находил довольно забавным тот факт, что дичь хотела убить вас даже после своей смерти. Очень уж похоже на людей.       Охота на диких животных — проверка на прочность. Они испытывают вас, выматывают вас, жаждут вашего мужества и терпения. Винсент не любил кабанятину, но он охотился не ради мяса. Кабаны опасны своей силой и свирепостью, они чрезвычайно умны. У самцов в арсенале огромные острые клыки, самка же собьёт вас с ног и затопчет копытами. В них нет жалости, только отчаянное желание выжить любой ценой. Этого же они ждут и от вас. Отец обожал собирать компанию своих дружков-аристократов и охотиться на кабанов из-под собак, — очевидно, потому, что это зрелищно и большую часть работы за них делали его любимые немецкие ягды. Он разводил охотничьих собак, даже на выставки их возил. С помощью охоты на диких животных он хвастался своими лучшими из лучших. В общем, он превращал это в шоу, строго следующее определённому сценарию; вычищенное и вылизанное, словно готовое для показа по тв в прайм-тайм. Даже после Вьетнама Винсент ненавидел ездить на охоту с отцом.       Часто советуют стрелять в кабана, стоя возле дерева или большого камня, — потому что, если кабан решит вдруг броситься прямо на вас, бежать от него бесполезно. Ещё, когда наконец найдёте свой охотничий трофей, не приближайтесь к нему сразу, а лучше предварительно сделайте контрольный выстрел, — на случай, если он притворяется и просто терпеливо ждёт подходящего момента, чтобы распороть вам брюхо своими клыками. Винсент мог часами сидеть в засаде у грязевых луж или у троп к кормёжке. Кабаны довольно шумны, они трещат сучьями и очень громко принюхиваются, их приближение всегда скорее слышно, чем видно. Порой Винсент подкрадывался к ним, внимательно вслушиваясь в их довольное чавканье, наблюдая за их виляющими хвостами-кисточками. Если кабан вдруг перестанет чавкать и трещать сучьями, — он услышал вас или почуял вас. Быть может, даже увидел. Помните: никогда не позволяйте ему сбить себя с ног.       Вьетнамские дети все на одно лицо. Черноволосые, черноглазые и худощавые далеко не от самой лучшей жизни. В этом плане они похожи на молодых кабанчиков, — те тоже предельно одинаковые, маленькие и внешне беззащитные. Самая большая опасность кабанёнка в том, что он без труда может привлечь внимание маменьки, которая, защищая свою крошку, превратится в бронепоезд весом двести фунтов и без всякой жалости размажет ваши кишки по земле. Опасность же вьетнамских детей в том, что они могут подбросить бомбу вам в палатку. Или в машину. Или куда угодно. Вьетнамские дети одинаковы, вы и ваши дружки-янки никогда не узнаете, какие из них за вас, а какие за вьетконг. Никогда не кормите вьетнамских детей, иначе они, в лучшем случае, откусят вам руку. Винсент не был расистом, пока не повстречался с вьетнамскими детьми. И жалости у него к ним столько же, сколько к визжащим у мамашиной туши полосатым кабанятам.       Винсент не любил кабанятину. И оленину, и медвежатину, и гусей. Он научился готовить лишь для того, чтобы мясо после охоты не пропадало. Если вы убиваете животное просто так — вы больной и жестокий. Если вы убиваете животное, опаливаете его шкуру паяльником, снимаете с него кожу и вытаскиваете внутренности, а потом варите, жарите и запекаете — вы охотник, вы добытчик, вы образцовый член высшего общества. Винсент никогда не получал большого удовольствия от готовки, но он был мастером в этом деле. Любые мясные блюда и любые гарниры к ним, — он всё это умел. Наверное, готовка начала доставлять ему реальное удовольствие лишь тогда, когда он встретил Амелию. Он готовил к её приходу с работы, сервировал стол по всем правилам: раскладывал салфетки и всю ту сотню самых правильных вилок и ножей для мяса и гарнира, доставал бокалы для самого старого и дорогого красного вина. Амелия садилась за один край их длинного обеденного стола, Винсент — за противоположный. И они просто молча ужинали, пока за огромными панорамными окнами медленно догорал рубиново-красный закат.       Винсент всегда смотрел на Амелию, всегда любовался ей. Она его идеал, совершенство, настоящее произведение искусства. У неё глубокие изумрудные глаза, прекрасное симметричное лицо, аристократично-бледная кожа, густые волосы с идеальными кудрями. Она была похожа на ожившую статую, вероятно, порождение гения самого Микеланджело. Амелия, без всяких сомнений, являлась греческой богиней, но точно не Афродитой и не Афиной, — это на вкус Винсента слишком уж избито и пошло. Вероятно, она была Персефоной, но едва ли он был достоин называть себя Аидом. По смыслу, конечно, Аидом была она. Его вечно прекрасная и вечно ужасная, похитившая в чуждый удивительный мир. Подземное царство — тоже царство, со своими порядками и законами, со своими героями и злодеями. Оказалось, что даже среди мертвецов можно найти мир в собственной душе. Или, по крайней мере, притвориться, что это действительно так.       Однажды дружки-янки случайно увидят то, с какой фанатичностью вы стреляете по вьетнамским детям, в очередной раз попытавшимся подкинуть бомбу в ваш багажник. Они предложат морфий. Или опиум. Или, быть может, даже героин. Расскажут, что раньше они вообще-то снимали напряжение травкой, но это давно перестало помогать. Винсент тогда лишь терпеливо кивал, старательно делая вид, что ему правда это интересно. Пытался держать лицо и не морщиться от их идиотского американского произношения, потому что отец говорил: «Манеры — самое главное богатство любого уважающего себя мужчины». Героин редко кололи, — обычно курили или нюхали. Некоторые дружки-янки топили горе в алкоголе, но всё равно, в конце концов, находили себя лежащими в своём же дерьме под морфиновым кайфом. Во Вьетнаме не очень-то много развлечений, не считая тех американских звёздных девок, которых привозили сюда для поддержания боевого духа. Они, слишком красивые для этих мест и этих людей, пели и танцевали, иногда фотографировались со всем взводом, а потом уезжали обратно в свою сытую и спокойную Америку. А дружки-янки курили опиум вместо травки и засыпали в объятиях вьетнамских шлюх.       После ужина Винсент с Амелией уходили в спальню. Она медленно снимала свой дорогой коричневый костюм или своё дорогое синее платье, оставалась только в кружевном белье, которое стоило больше, чем его охотничье ружьё и все патроны к нему. И, конечно же, Амелия была идеальна. Эти обсидиановые кудри, эти пухлые губы, эти бездонные зелёные глаза и тонкие запястья, словно у тех штампованных, но неизменно прекрасных девиц-клонов с картин Альфонса Мухи. А во Вьетнаме была другая. Кажется, её звали Ким. Или Куин. Или Куи. Или любое другое вьетнамское имя, просто потому что вьетнамские имена Винсент ненавидел с той же силой, что и вьетнамских детей. Он, кажется, был пьян, а, может быть, был под кайфом. Под морфием, опиумом или даже героином. Может быть, под всем сразу. А она была совершенно обычной вьетнамской шлюхой: черноволосая и черноглазая, в самой обычной одежде вьетнамской шлюхи и с самыми обычными манерами вьетнамской шлюхи. Она столь невзрачна, что не заслужила запомниться, не заслужила оставить след в памяти. И всё-таки он хотел её так, как не хотел ни одну женщину на свете. Ни до неё, ни после неё.       Впервые американский напалм во Вьетнаме применили французы ещё задолго до открытого вмешательства американцев. Так, по крайней мере, сказал Леннокс. А ещё он сказал, что главная ошибка янки была в том, что они готовились к полноценной войне, а в итоге столкнулись с кучкой партизан, которые «срать хотели на их планы». Потом поделился интересным фактом о том, что за всю Вторую Мировую союзные силы сбросили на Германию два миллиона семьсот тысяч тонн бомб. Америка на Вьетнам сбросила почти семь миллионов тонн и всё равно проиграла. Винсенту было плевать на это. Ему было плевать и на движение хиппи, и на того мужика-битника, который выступал против войны, и на то, что после подписания мира, вывода войск и всего прочего Вьетнам всё-таки стал полноценно коммунистическим. В то время он лечился от наркомании и заново учился жить в человеческом обществе. Однажды психотерапевт сказал, что Винсенту нужно найти хобби, а потом мать сказала: «Ты весь в отца. Убиваешь бедных зверушек ради развлечения». Откуда ей знать, что бедные зверушки — это бронепоезда, вооружённые острыми клыками, а бедные вьетнамские детишки постоянно подкидывали бомбы в палатки? После этого Винсент и научился готовить.       Леннокс лежал на полу, смотрел пустым взглядом в потолок. Можно было ненароком подумать, что он мёртв, но нет, на самом деле он просто под кайфом. Не под морфием, опиумом или героином, а под каким-то новым дизайнерским наркотиком, на который, вероятно, потратил минимум половину зарплаты. Винсент боднул его под ребро носком лакированной туфли, которая стоила, кажется, больше, чем печень, почки и любые другие больные и мерзкие органы Леннокса. Наверное, они стоили больше, чем он весь, — целиком или по частям значения не имело. Тот не издал ни звука, но перевёл пустой взгляд на своего нежеланного гостя. Винсент безразлично смотрел сверху вниз, в этот момент он испытывал к Ленноксу ровно столько же жалости, сколько к вьетнамской шлюхе, мамаше-кабанихе и дружкам-янки с их отвратительным американским произношением.       — Отвали. Ты мне не папаша, — удивительно уверенно бросило едва живое тело на полу.       — И слава богу. — Винсент тяжело вздохнул. — Искусственный кайф не поможет тебе сбежать с поля боя. Он только продлит твои страдания, потому что сталкиваться с реальностью каждый раз будет всё сложнее. В конце концов, вся жизнь превратится в огромный наркотический приход. — Леннокс хрипло гоготнул.       — С этим откровением ты опоздал лет на пять. — С третьей попытки он нехотя принял сидячее положение. Винсент расстегнул пару пуговиц пальто и опустился рядом. — Ты никогда не думал стать священником?       — Родители бы мне не позволили. — Он вытащил сигареты из внутреннего кармана, предложил одну собеседнику. Когда-то они с отцом дружно сошлись во мнении, что лучше уж табак, чем опиум.       — Но они позволили тебе пойти на войну. — Леннокс принял сигарету, принял и великодушно предложенное пламя тонкой спички.       — А я у них не спрашивал. — Собеседник в ответ усмехнулся, выдохнул дым носом.       После смерти отца и матери Винсент продал всех лучших из лучших немецких ягд, продал всё столовое серебро и фамильное поместье. Эти вещи для него ничего не значили, зато на полученные деньги он решил заняться новым хобби. Люди ничего не стоили, — быть может, только по частям, — а вот искусство было бессмертно и часто даже вырастало в цене после смерти своего автора. Винсента забавляло, что многие художники и писатели были наркоманами, просто потому что его наркотики, кажется, способны были вдохновить лишь на геноцид всей человеческой цивилизации. Или хотя бы всех кабанов. Тем не менее, он скупал известные картины, ходил по музеям и пытался приобщиться к прекрасному. Искусство — всё тот же искусственный кайф, искажённое изображение мира. Иногда идеализированное, иногда гротескное, иногда антиутопичное, но всегда другое, всегда ненастоящее. Платоновский симулякр. И потому всегда помните, что самым страшным кошмаром в вашей жизни будет встретить ожившую картину.       После Вьетнама Винсент почти не напивался по-настоящему, потому что отец считал, что джентльмену неприлично пить больше пары бокалов дорогого вина. Обычно они с Ленноксом пили бутылку дешёвого виски на двоих, — то есть, большую часть выпивал Леннокс. Но иногда кто-нибудь из уважаемых коллег устраивал «мужские посиделки», где выпить пару бокалов дорогого вина — серьёзно оскорбить всех присутствующих. Больше всех пил, конечно же, Олег. Самый шумный, самый наглый и самый назойливый. Из всех знакомых он больше всего был похож на кабана, — смуглый, низкий и коренастый; чавкающий и влияющий хвостом-кисточкой ровно до момента, пока не услышит вас или не почует вас. После этого оставалось лишь не дать ему сбить себя с ног.       Однажды на такой посиделке Олег спросил: «И что ты скажешь в своё оправдание, буржуй?» — половина присутствующих тогда громко вздохнула, вторая половина приготовилась делать вид, что происходящее их решительно не касается. Леннокс попытался вклиниться в разговор, но Олег его демонстративно проигнорировал. «Как тебе спится после убийств бедных вьетнамских детишек? Неужто капитализм реально стоит того, чтобы так рвать за него жопу?». Откуда ему знать, что бедные вьетнамские детишки постоянно подкидывали бомбы в палатки, а бедные зверушки — это бронепоезда, вооружённые острыми клыками? К счастью, Винсент был достаточно пьян, чтобы не пытаться ничего объяснить. Олег, эта до мозга костей коммунистическая задница, постоянно затевающая такие споры, чтобы потешить своё ублюдское эго, банально этого не заслужил. «Да плевать мне на комми, капиталистов, янки и твоих гребаных вьетнамских детишек. Я просто ненавижу людей» — Винсент залпом выпил стопку водки и развёл руками. Олег от злости покрылся рубиново-красными пятнами.       Кабинет Амелии небольшой, светлый, достаточно уютный. Из окна открывался вид на цветущие сады, которых, к счастью, никогда не касалась человеческая рука. На столе у неё это дурацкое приспособление со стукающимися друг о друга металлическими шариками, на стене — картина, которую Винсент подарил ей на первую годовщину их свадьбы. Но здесь Амелия ему не жена, она его строгий и справедливый босс. Здесь она Аид в дорогом пиджаке и клетчатых штанах, в веганской косметике с пометкой «не тестируется на животных» и с этими проклятыми идеальными кудрями. Богиня Подземного царства и всех его мертвецов, его личная богиня. Перед ним лежали чёрно-белые фото со спутника: какой-то небольшой населённый пункт. На сегодня задание простое: устроить геноцид местных кабанят и желательно не привлечь при этом внимание их мамаши.       — Напоминает Май-Лай, — нейтрально заметил Винсент. — Здесь тоже в итоге окажется, что мы убили кучку гражданских?       — Да. — Амелия не смутилась даже на секунду. Спокойная, собранная и неописуемо прекрасная, словно сама смерть.       — Я должен сказать об этом Ленноксу или Роберту? — Винсент тоже спокоен. В нём нет жалости ни к бедным зверушкам, ни к бедным вьетнамским детишкам, ни к дружкам-янки, от горя пытающимся найти спасение в опиуме.       — Нет. — Амелия собрала все фотографии в папку. — Когда они поймут, сделай вид, что не знал. Скажи, что нас обманули, подложили ложную информацию или неточные сведения. Скажи, что мы ошиблись. — Она закрыла папку, убрала её в ящик стола. — Скажи им что угодно, но задание должно быть выполнено.       — Вас понял, директор. — Винсент уже знал, что им скажет. Он всегда знал.       Одним из самых любимых художников Винсента стал Ван Гог, что, в некотором смысле, тоже казалось ему забавным. Тем не менее, перед его картинами он мог стоять часами, просто всматриваясь в мазки, в малейшие штрихи, в смешивание краски и не всегда чёткие формы. Иногда его картины казались романтизированным отражением в воде. Тот самый мир Подземного царства, — самый прекрасный и самый ужасный. Винсент ходил по музеям, по выставкам, тратил на это кучу денег и времени. Больше ему нечего было терять. Потому он смотрел на это искажённое изображение мира, изучал симулякр, надеясь увидеть в нём то самое неуловимое. Ту самую черту реального мира, которую Ван Гог хотел показать вам, созерцателям. Ту черту, которую хотел показать самому себе. Люди ценнее по частям, — это касалось не только органов, но и предметов искусства. Каждая картина, книга, скульптура — часть души своего автора. Отец называл искусство душевным стриптизом, и, наверное, в некотором роде он всё-таки был прав.       И всё-таки даже обнажённая, хилая и больная душа художника померкла перед неземной красотой истинного искусства. Эти обсидиановые кудри, эти пухлые губы, эти бездонные зелёные глаза, эти тонкие запястья и полуночно-чёрное платье, что, кажется, было тем самым ночным небом, в котором наконец погибла последняя звезда. И на её фоне уже все картины на свете казались такими пошлыми, словно Винсент вместо достойного кино всю жизнь смотрел дешёвое порно. И Амелия тогда перевела на него недоумевающий взгляд, сказала: «Простите, наверное, я мешаю вам». А Винсент даже не знал, что ответить на это. Впервые в жизни у него не нашлось правильных слов. «Нет, не мешаете. Благодаря вам я вдруг осознал, что все творцы на свете были бездарями». С той ночи в каком-то парижском музее Винсент и понял, что самым страшным кошмаром в жизни будет встретить ожившую картину. Только он уже видел ад, он уже был в аду, потому каким-то там самым страшным кошмаром его напугать уже невозможно.       Во время охоты на кабана Винсент обычно старался стрелять в позвоночник или в сердце, а потом начиналась фаза преследования. Самая интересная черта кабанов: из-за жировой прослойки кровь из раны может пойти не сразу, потому, на всякий случай, преследовать зверя стоит даже в случае, если человек уверен, что промазал. Винсент никогда не промазывал, и он гнал зверя с самой первой крови и до самой последней. Иногда кабаны встречали свою судьбу удивительно покорно, иногда приходилось с ними драться. Винсент их не боялся, не жалел, не щадил. И они отвечали тем же. Потому что он пришёл в их лес, чтобы убить их, опалить шкуру паяльником, снять с них кожу и вытащить внутренности, а потом сварить, пожарить и запечь. Они любили свой лес, свою жизнь, свою шкуру и свои внутренности. И они готовы были пустить и клыки, и копыта в ход. Но Винсент, в отличии от янки, не готовился к полноценной войне. Он навсегда запомнил вьетнамских детей.