The world ablaze

My stone My shield, my steady hand Hold your light To the darkness in my head «The Garden», The Crane Wives

Нет, все-таки писать о силе было плохой идеей. Слишком очевидная ложь. С чего он вообще взял, что в нее кто-то поверит? Константин сидит в своем кабинете и занимается тем, что вслух он называет превентивными мерами, а про себя — гранью помешательства. Его стол завален бумагами. То, что началось как попытка подстроить собственные дневниковые записи, закончилось тем же, чем и все прошлые его попытки сделать что-то полезное — отсутствием результатов. Сама идея теперь кажется ему абсурдной. Его кабинет закрывается на ключ и охраняется стражей, а о его плане знают лишь трава, шелестящая под его шагами, да луна, освещающая ему путь, — и они обычно довольно молчаливы. Никто не станет пробираться сюда и читать его дневник. То ли он сходит с ума, то ли на нем сказывается череда почти бессонных ночей — в любом случае, он явный параноик, сразу видно сына своего от… Он резко встряхивает головой, пытаясь прогнать собственные мысли. Нет, нет-нет-нет. Сколько раз острая коса смерти мелькала в волоске от его шеи? Много. Достаточно, чтобы израсходовать всю его удачу. Если бы не дорогой кузен, который всегда заботится о его спасении, точно он какая-нибудь принцесса из сказки, он бы давно был мертв. Он даже не удивится, если и в этот раз что-то пойдет не так; желание к этому подготовиться — совершенно здоровая осторожность совершенно нормального человека. Он с отвращением смотрит на полуисписанный лист. В него давно вбили чистый аккуратный почерк, но ему неудобно писать в перчатках — их заставляет носить Доминик, потому что иначе Константин впивается в ладони ногтями, и царапины плохо заживают от того, что их постоянно раздирают. Еще тяжелее писать, когда у тебя трясутся руки от ноющей боли — в последнее время его неразлучной спутницы в этом богопроклятом городе. Как будто своими мыслями Константин ее разбудил, она злобно скалится и из ноющей становится более резкой и острой, охватывая его тело с той же стремительностью, с которой пламя охватывает сухую траву. Все мысли о письме в мгновение исчезают. Перо выпадает из его пальцев, пачкая чернилами лист. Константин с силой жмурится, стискивает зубы и сжимает руки. Все его панические попытки хватать воздух ртом тщетны — он не может дышать, будто разгоревшийся огонь выжег его легкие. Это не его чувства и не его боль, но легче от этого не становится. Связь — она ведь на самом деле всегда двусторонняя. Ты берешь у острова, остров берет у тебя. Может быть, думает Константин, островитяне правы, что устанавливают только одну. Может быть, они не требуют большего, потому что человеческий разум попросту не приспособлен к этому — к тому, как размываются границы после нескольких ритуалов. Ты можешь брать больше и больше и больше, ты можешь возомнить себя богом, — пока не настанет черед острова. Чувствовать себя каждой травинкой, каждым цветком, каждым деревом прекрасно только до тех пор, пока траву не начнут косить, цветы рвать, а деревья рубить. Острая боль затихает так же быстро, как и началась, и вновь становится лишь ноющей. Константин откидывается на спинку кресла, истощенный и опустошенный. Всегда так. Когда ему становится хуже, он начинает сомневаться, бояться, думать, что от него ничего не останется, что остров будет откусывать от него куски за кусками и он попросту не доживет до конца своего плана. Когда ему становится лучше, сомнения и страхи рассеиваются, точно туман поутру, и он корит себя за то, что поддавался им. Он должен был привыкнуть к боли давно, еще тогда, когда его сжимал в когтях малихор. Эти приступы на его фоне ничто, так, капли дождя по сравнению с бескрайним океаном, и все же он так и не смог — ни тогда, ни теперь — научиться держать себя в руках, переносить все стойко и сдержанно. Константин почти видит полный разочарования взгляд отца, чтоб он подавился своими интригами на континенте. Он подбирает выпавшее перо, аккуратно — настолько, насколько это вообще возможно с трясущимися руками — его протирает и несколько секунд смотрит на чернильные разводы на бумаге — раздраженно, как будто пытается одним взглядом заставить их исчезнуть. Вздыхает. Что уж там, все равно последняя его идея… А что последняя его идея? Ладно, возможно, все не так плохо, как он подумал сначала. Жажда силы звучит как довольно реалистичный мотив его действий. Проблема с ним заключается только в одном: каждому, кто знаком с ним, должно быть невооруженным глазом видно, что он не человек — он пропасть в форме человека, готовая поглотить все, что в нее попадет. Он никогда не страдал от жажды, — вместо этого его раздирает на части голод, невыносимое желание, чтобы им восхищались, чтобы его обожали, чтобы ему поклонялись, и проблема с силой в том, что хотя она дает возможность взять ее принудительно, такая любовь была бы для него как вода — позволяет забыть о голоде на мгновение, но совершенно его не удовлетворяет. Под угрозой смерти почти кто угодно упал бы перед ним на колени в ревностной молитве, — но вот сделал ли бы кто-то это по собственной воле? Он опять отвлекся. Раз он не может определиться, пусть этот лист побудет черновиком. Итак. Сколько там бумаги он уже испортил тем, что не имеет к его цели никакого отношения? Неважно. Еще раз, сначала. Допустим, исключительно гипотетически, кто-нибудь узнает о его плане и решит пробраться в кабинет и обыскать его бумаги — к примеру, наемники что-нибудь заподозрили, или им больше золота захотелось, или еще что. С одной стороны, конечно, он может вообще ничего не писать и не оставлять на столе, чтобы ненароком не выдать себя. С другой, можно было бы послать их по ложному следу. С третьей... Константин задумчиво хмурится и быстро выводит пару предложений о запланированном на сегодня походе в Квенвар. Это чистейшая правда — как только бледно-лиловые сумерки за окном выпьют последние капли солнечного света, он и вправду отправится за город. Перерыв от боли звучит как рай на земле, да и дела там у него есть: убить пару людей, провести очередной ритуал, ничего сложного. Возможно, этот вариант слегка самонадеян, но Константин рассуждает, что его потенциальный преследователь наверняка захочет его поймать — и он уверен в своих способностях сделать из охотника жертву. В любом случае эта часть должна быть в конце. Если он просто напишет о том, что будет в таком-то месте в такое-то время, это будет слишком подозрительно. А значит, ему все еще предстоит придумать подходящее начало. Погруженный в мысли, Константин неподвижно сидит перед исписанным листом так долго, что посторонний принял бы его за статую. Отвлекается он только тогда, когда неожиданный порыв прохладного ветра врывается в кабинет из окна и точно палую листву поднимает в воздух кипу бумаг с его стола. Переменившийся бриз дует в сторону моря. Обычно Константин, может быть, и обрадовался бы весенней свежести, но направление ветра говорит ему о том, что скоро ночь, а он так ничего и не закончил. Он медленно потягивается, закрывает окно и принимается собирать разлетевшиеся по кабинету листы бумаги. «Куда бы я ни шел, за мной всюду следует страх. Он прячется в эхе моих шагов и дрожи моих рук, но когда я пытаюсь схватить его, он ускользает от меня, как на рассвете ускользает из памяти кошмар, насмешливо обещая вернуться с наступлением ночи. Я боюсь смерти. Предательства. Беспомощности. Сумасшествия. Провала. Возможности того, что мир никогда не станет лучше. Оказаться неправым. Не оправдать ожидания отца. Оправдать ожидания отца. Погрязнуть, как он, в политических интригах. Боюсь, что кузен не поймет меня. Не поверит мне. Перестанет меня любить. Кем я был до этого страха? Какие меня занимали мысли, чем я был увлечен? Я больше не могу это вспомнить.» Как забавно, думает Константин. Он надеялся, что если он вытащит эти мысли на бумагу, она их ограничит и уменьшит, и они забьются в углы страницы, испуганные светом от свечи. Однако нет, вот они, тянутся к его горлу чернильными клыками. Ему это не нравится. Он ошибся. Мыслям нужно не пламя свечи, а пламя камина, где он все эти рассуждения сожжет, чтобы никто никогда на них не наткнулся. «Я понимаю телемцев. Когда встречаешь человека, который становится светом всей твоей жизни, и тебе кажется, что без него весь мир погрузился бы в вечную темноту, где ты бы заблудился, не в силах выбрать верный путь, то ничего не остается, кроме как боготворить его и воздвигать ему храмы, кроме как дарить ему весь мир, потому что он достоин только этого, потому что даже предложить меньшее было бы кощунством, за которое ты бы по собственной воле шагнул в священный костер. Так я сказал бы раньше. Я был дураком. Но теперь-то я все понимаю. Мир коварен и жесток, мир обманывал его и причинял ему боль, мир убил бы его без колебаний и, я подозреваю, даже не остановился бы после его смерти. Из такого мира бы вышло ужасное подношение. Он достоин лучшего.» Константин смотрит на бумагу с тоской во взгляде. Неправильные слова, всегда неправильные слова, он не умеет описывать это; когда придет время, он скажет что-то другое. Но он, наверное, зря волнуется по этому поводу. Все говорят, что поступки важнее слов, и это самый правильный поступок в его жизни, ради которого он готов стерпеть и усталость, и недостаток сна, и боль, и — да все, что только решит швырнуть в его сторону судьба. «Помню, кузен рассказывал, что Содружество уже пыталось колонизировать этот остров.» Возможно, то, что в прошлый раз их отсюда прогнали, было единственным верным решением, хотел написать он. С каждым днем все труднее становится игнорировать боль, которой они подвергают остров. Притворяться, что все прекрасно, что Мостовой Альянс не похищает местных ради своих опытов, а Телема не пытается стереть их культуру. Разве то, что он сделал бы что угодно, лишь бы это прекратить, так уж плохо? В итоге Константин бросил эту затею на десяти словах. Если в его кабинет и вправду заберется какой-нибудь наемник, он в его благие намерения ни за что не поверит. В одной из записок он жалуется на местного бога, который позволил случиться всему этому, в другой злится на себя и на политику. Все, кажется, забыли, что ее сутью должна быть помощь людям, а не махинации и перевороты ради получения еще большей власти, и он им об этом напомнит, хотят они того или нет. Остальные листы, которые он подбирает с пола, сплошь перечерканы и смяты. Он уже и не помнит, о чем он там писал. В кабинет вдруг кто-то стучит, и на мгновение Константин замирает, точно вспугнутый олень. К счастью, посетителем оказывается лишь один из его личной стражи, пришедший сообщить о скором прибытии Ника. Когда Константин слышит эту новость, уголки его губ будто сами собой расплываются в усталой улыбке. Визиты кузена похожи на неожиданные потепления во время зимы — невозможно предсказать, когда они придут или сколько продлятся, и все же хотя бы ненадолго переносить холод становится легче. Он задумчиво оглядывает стопку листов в руках, — нужно отнести их наверх и сжечь, — и в последний раз бросает взгляд в окно. Все еще стоят сумерки, но за ними уже притаилась ночь, точно хищница, готовая в любой момент прыгнуть на жертву. Так поздно. Ему придется уйти, как только он выслушает кузена. Впрочем, разве это важно? Со своей идеей он сможет закончить и завтра.

***

Обычно на обратном пути у Константина больше сил и лучше настроение, и ему нравится — настолько, насколько это позволяет свет луны и звезд, — замечать, как на остров безжалостно и неумолимо наступает весна. Она растягивает день и гонит ночь, она растапливает старый лед и смывает прошлогоднюю листву, она вырывается из деревьев почками, из земли — травой. Торжество нового неизбежно, от него не скрыться и не убежать. Константина всегда успокаивает размышление об этом. Сожалеет он только о том, что обычно путешествует наперегонки с солнцем и возвращается в Новую Серену до начала утренней зари, и пусть это дает ему пару часов на сон, он хотел бы хоть раз полюбоваться рассветом. Сегодня, впрочем, все по-другому. Сегодня он пытается ни о чем не думать и ничего не чувствовать, как будто это поможет ему спастись бегством от самого себя. Впервые за последнее время стоит кромешная тьма. Прошлые ночи обгрызали луну по кусочку, а сегодняшняя съела ее целиком, и звезды спрятались за тучи, боясь ее ненасытного голода. И пусть он не боится темноты, и путь назад ему хорошо известен, и могло бы быть и хуже, — к примеру, мог бы пойти дождь, — ему все равно не по себе; он может поклясться, что природа над ним насмехается. Единственный стражник, который сейчас охраняет его убежище — должно быть, остальные спят, — кланяется ему в приветствие, тактично избегая вопросов о том, как он выглядит и что делает здесь в это время суток. Константин отвечает вежливостью на вежливость, позволяя ему думать, что тщательно скрываемый страх в его взгляде остался незамеченным, и проходит внутрь. В пещере с прошлого его визита ничего не изменилось. От сырых темных стен, покрытых паутиной, несет прохладой; капли влаги, оставленные туманом, с глухим стуком падают с потолка. Неподалеку журчит подземная река — так тихо, что ее шум можно принять за отголосок собственных мыслей. Чиркнув огнивом, Константин зажигает факел, и по стене разбегаются тени от огня. Он старается не шуметь, чтобы не потревожить сон зверей, но каждый издаваемый им звук отдается от стен гулким эхом. Два спящих рядом леволана поднимают головы, но при виде его успокаиваются и ложатся обратно, прижимаясь друг к другу массивными шеями. А вот у тенлана сна нет ни в одном глазу: разбуженный, он тут же подскакивает и пытается увязаться за Константином в дальнюю закрытую часть пещеры, прекрасно зная, что ему туда нельзя. Тенлан, несмотря на бодрость, выглядит так, как Константин себя чувствует — измученный вид, затуманенный болью взгляд. В порыве сочувствия Константин протягивает руку и проводит по костяным пластинам вдоль его спины, и на секунду клочья мрака обвиваются вокруг его пальцев, как лозы. Ему жаль, но его чувства не имеют значения; он бы извинился за то, через что они проходят из-за него, но к чему диким животным его слова? Лучшим извинением с его стороны будет исполнить план как можно скорее. Константин закрывает за собой решетчатую металлическую дверь и идет дальше. В этой части пещеры хранится все, что он считает нужным, а также невероятное количество бесполезного хлама — доказательство того, что он далеко не сразу определился с правильным ходом действия. Иногда он приходит сюда днем, когда из разлома в стене падает струя солнечного света, но сегодня его встречает только темнота. Он зажигает свечи, падает на ближайший стул и устало закрывает глаза. Он в безопасности. Ему больше не нужно никуда бежать. Он разрешает себе расслабиться и подумать о том, что произошло, и его невольно пробирает на смех. Сначала тихий, как журчание реки, потом раскатистый, как гром, и наконец, когда у него начинает саднить горло, хриплый, как карканье вороны. Ну конечно, думает он. Ну конечно! Ну конечно случилось то, чего он боялся больше всего, то, о чем он даже думать себе запрещал! Ну конечно из всех вариантов развития событий произошел худший! Ну конечно о его плане узнал именно кузен! Как Константин вообще посмел надеяться, что хоть что-то в его проклятой жизни пройдет нормально? Слишком многого хотел. Он помнит реакцию Доминика. Его растерянный взгляд, его непонимающий голос. Константин ожидал, что он станет злиться, что он вполне оправданно назовет его безумцем и чудовищем, но это было хуже. Это было не возмущение рассерженного человека — это было неверие того, кто не ожидал удара в спину. И что Константин сделал потом? Может быть, извинился за то, что недоговаривал? Может быть, объяснил, в чем состоял его план и ради чего он им занимался? Ничего подобного! Он ушел. Хотя какое «ушел» — кого он пытается обмануть, собственные мысли? Он бросил кузена, вот что он сделал. Причинил ему боль и бросил его с этой болью одного. Его, единственного дорогого Константину человека. Отвратительно. Он даже не удивится, если Ник откажет ему, когда он закончит с планом. Константин его не заслуживает. Никто его не заслуживает. Константин замечает, — отстраненно, как будто его собственное тело ему не принадлежит, — что смех из его горла больше не идет. Должно быть, у него закончились остатки энергии, на которых он держался последние пару дней. Если бы не сила острова, он бы, наверное, уже давно потерял сознание — или чего похуже. Но он не может тратить время на отдых сейчас. Он должен что-то сделать, как-то отреагировать на то, что его обнаружили. Константин равнодушно оглядывает стол, за которым сидит, и одним движением руки смахивает на пол пещеры все, что на нем лежит. Какая разница, все равно в этих книгах пользы нет ни грамма — они были написаны колонистами, ничего не сведущими в магии островитян. Он складывает руки на теперь пустом столе, роняет на них голову и прикрывает глаза. Он уверен, что добрался до окрестностей Новой Серены быстрее кузена с его спутниками. А значит, он может прямо сейчас отправиться на площадь, публично обвинить Доминика в государственной измене и приказать страже бросить его за решетку, как только он покажется в городе. Возможно, заплатить им, чтобы игнорировали отсутствие каких-либо доказательств. Вряд ли они удивятся — это же политика, новая интрига каждую неделю. Он может. Но он бы так не сделал, даже если бы от этого зависела его жизнь. Ему и без того от себя противно. Да и вообще, разве он обязан что-то делать в ответ? В конце концов, он не имеет ни малейшего понятия, как поступит Ник. Может быть, он ему поверил и позволит спокойно закончить приготовления. Это было бы утешительно. А может быть, он попытается Константина остановить. Это было бы справедливо. Он мысленно рассматривает второй вариант со всех сторон. Наверное, так было бы даже лучше. Все равно ему не хочется возвращаться в Новую Серену — все нужные карты и записи он давно перенес сюда; за пределами городских стен его не волнует боль; кроме того, он устал от старой жизни, и без необходимости поддерживать ее видимость он добьется своего гораздо быстрее. Его там ничего не держит. Смысла оглядываться больше нет. В конце концов, он отрезал себе путь назад еще тогда, когда только начал продумывать этот план, и теперь ему остается только надеяться, что пламени мостов, горящих позади, хватит, чтобы осветить ему дорогу вперед.