Жемчуг

Александр обольщал. Тем, что не первый век приписывалось женщинам: игривой податливостью, мягкой уступчивостью и деликатностью — плавностью жестов и лёгкостью речи. Он в совершенстве научился этому у тех дорогих куртизанок, что окружали его с детства. Наполеон не устоял. Поддался ему, и тут же заметил лживость в мягкости, в жестах, в речах, но не смог заставить себя уйти — увяз, подобно пчеле в бокале вина, и утопал уже в нём настоящем. Маман и жадные сёстры Александра ненавидели. Наполеон — восхищался. Видел в нём ангела с полотен Тициана, фарфоровую куклу с недюжинным умом и лисьей хитростью. Потому что красота бросала пыль в глаза, отвлекала на себя всё внимание, и Александр этим пользовался, когда заигрывал с похожими на свиней туповатыми бизнесменами. Они готовы были продать ему душу. За неимением оной — свои кошельки и портфели. Наполеон ничем не лучше. Сам для себя — немногим выше низменного. Им не было нужды показывать достаток и доказывать что-то толпе жадных, якобы аристократических глаз — ежегодные отчёты красноречивее золота. Но Наполеон старомоден, а Александр — строптив и своенравен. Притворялся, будто бы не падок на блеск. Наполеон дарил ему украшения из соображений собственного эгоизма, прекрасно зная, что он спрячет их в очередную шкатулку — за ненадобностью. Но сначала наденет единожды. Дома, красуясь. Перед зеркалом, потом — перед Наполеоном. По неизменной формуле. Всегда. Для него одного — удушливая пятая Шанель, удивительным образом шедшая молодому, пышущему юностью Александру. На нагом теле вместо одежды — цацки. Сегодня жемчужное колье. У Александра полные бёдра, и талия — не девичья, но для его ладной фигуры правильно узкая. Колени без единого шрама и худой, но не подтянутый живот. Кудри золотистые спадали до округлых плеч. Изящную шею тремя рядами обхватывали, одна к одной, аккуратные жемчужины — крепко, впиваясь под самый кадык. Наполеон немного прогадал с размером. Перламутр кокетливо мерцал на белой коже — к Александру загар не лип, ключицы выступали как-то особенно резко и болезненно. Наполеон поцеловал, и не почувствовал ни холода фарфора, ни цветочной сладости — на языке противная горечь парфюма, плавные бока бусин, жар дрожащего тела. Губы покорные. Александр гладил его по щеке, нарочно царапая ухоженными ногтями, целовал в макушку и шептал что-то на русском — про жадность, и Наполеон на зло укусил у самой шеи, чтобы след под рубашкой спрятать было сложнее, ткнулся под подбородок носом, схватил за бёдра с силой, до синяков. Потому что вот это — жадность. Потому что Александр, правильный домашний мальчик, так любил — и подставлялся, позволял и без того тесное колье оттянуть до красных кругов на тонкой коже, а дальше — изметить и плечи, и шею, и ниже, где никто, кроме Наполеона, не увидит. Наверняка. Это — исключительно его привилегия. Как привилегия Александра быть единственным человеком, перед которым Наполеон вставал на колени. Сегодня — тоже. Играть в поддавки веселее вдвоём. — Ты смотришь на меня всё так же. Похотливо?