Утро

Вода. Проклятая вода. Крыша здесь протекала в двух местах, поэтому часто звенящую тишину в камере разбавлял звук капающей воды. Кап-кап-кап. Штольман уже давно тайком оторвал лоскут от своей нижней рубахи и подложил в то место, куда капала вода, чтобы хоть как-то заглушить сводящий с ума методичный звук падающих на каменный пол капель. Это помогло, но ненадолго. Слишком быстро он привык к звенящей тишине и тогда даже этот глухой звук начал казаться невыносимым. Недавно в соседнюю камеру посадили, вероятно, какого-то сумасшедшего или очень отчаянного человека. Он выл. Постоянно. Иногда охранникам удавалось его утихомирить, иногда они просто махали на него рукой, и он целыми днями выл, успокаиваясь только глубокой ночью и снова начиная после завтрака. Все-таки, даже ему нужно было набираться сил для того, чтобы днём сводить с ума весь тюремный блок. Штольман иногда думал, что лучше уж слушать круглосуточно вой, чем это проклятое капанье. Сейчас сосед, по всей видимости, спал, а Штольман всё никак не мог уснуть. Он всё смотрел и смотрел в потолок, думая о том, что сегодня Рождество. В тюрьме не было возможности следить за точной датой, Яков пытался поначалу, но тут время текло по-другому, все дни сливались в один и очень сложно было не сбиться с расчётов. Потом он и вовсе угодил в тюремный лазарет и ему стало не до того, но вчера следователь Игнатов во время допроса пожаловался, что из-за некоторых несговорчивых обвиняемых ему приходится проводить канун праздника со Штольманом, а не со своей семьёй. Яков повернулся со спины на бок. Заржавелая металлическая кровать нещадно заскрипела, а мужчина зашипел, схватился за плечо и вспомнил, почему прошлые пару часов лежал исключительно на спине. Это последствия вчерашнего допроса до сих пор давали о себе знать. Значит, сейчас рождественская ночь, точнее, уже раннее зимнее утро. Штольман тоже был бы совершенно не против провести канун праздника и сам праздник не в компании следователя и его допросов, не в тюремной камере, а в теплом, уютном доме, с семьёй. Если бы… если бы она у него была. Но семьи у него не было. Как и того, кто ждал бы его там, за толстыми стенами тюрьмы. Если только… нет, о ней он запретил себе думать, чтобы окончательно не сойти с ума от боли. Конечно, это произошло не сразу, но постепенно он смирился с тем, что, судя по всему, свою жизнь ему придётся закончить здесь. Или здоровье подведёт окончательно и всё закончится здесь, в сырой и холодной камере, ну, может, и в лазарете, или когда следователи поймут, что никакой информации от него не добьются, избавятся от него как от отработанного материала. Давящая атмосфера тёмной камеры, мысли о собственной смерти, накатили на Штольмана чёрной, удушающей волной. Всё, что когда-то терзало, мучало его, внезапно навалилось с утроенной силой. Он одновременно ощущал боль, тоску, страх, всепоглощающее одиночество. Было настолько плохо, что… Вдруг случилось что-то странное, как будто чья-то маленькая тёплая ладошка аккуратно коснулась его щеки и тут же исчезла. Потом коснулась ещё раз. Штольман почувствовал, как боль и тоска потихоньку отступают, а тьма вокруг него рассеивается. Он открыл глаза и судорожно вздохнул. Всё хорошо. Он лежал в тёплой, мягкой постели. Дома. Рядом с кроватью стояла Сонечка. Его дочь. За окном было очень темно, единственным источником света служил тусклый свет коридорных ламп, который пробивался в узкую щель приоткрытой двери. Но судя по тому, что Соня стояла уже в домашнем платьице, а на голове у неё красовалась аккуратно заплетенная косичка, то было утро. Возможно, раннее утро. Проклятье, этот сон с событиями десятилетней давности был настолько реалистичен… — Доброе утро, папочка! Рождество наступило! Как хорошо, что ты уже не спишь! — радостно произнесла девочка. — Ты же уже не спишь? Штольман улыбнулся. Он чувствовал, что на этот вопрос существует только один правильный ответ. — Нет, я уже не сплю, — он приподнялся, облокотившись на подушки и только сейчас заметил, что правая половина кровати пустовала, — ты не знаешь, где мама? — Она причесывает Веру. Сначала она заплела косичку мне, а теперь Верина очередь. — Понятно. Ты… м-м-м… что-то хотела? — Я просто зашла проверить, спишь ты или нет, потому что мама сказала, что мы не пойдём смотреть подарки без тебя. Вот и я подумала, вдруг ты уже не спишь, а мы об этом не знаем! — протараторила Сонечка на одном дыхании, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения. Штольман усмехнулся. Да, в три года и ему самому казалось, что спать в праздничное утро вместо того, чтобы разглядывать подарки — просто кощунственно. — Я буду готов через десять минут, — сказал он дочери. — Хорошо! — воскликнула Соня. — Тогда я пойду к маме и Вере и совсем не буду спускаться вниз и подглядывать, как бабушка с дедушкой прячут подарки, пока ты к нам не выйдешь. С этими словами девочка вприпрыжку подбежала к выходу и тут же скрылась за дверью. Штольман проводил её взглядом, потом сел на кровати и протёр ладонями лицо, сгоняя остатки тревожного сна. К счастью, это был всего лишь сон. Всё осталось позади. Сегодня его ожидало совсем другое Рождество.