Расстояние

      Она ещё долго смотрела на это письмо и думала, раз теперь они говорят только так и времени у них почти нет, зачем все это? Макс откинулась на спинку стула, закрывая лицо ладонями и массируя пальцами горячий красный лоб. Вот я здесь, в Индиане, в нескольких днях пути от солнечной жаркой Калифорнии. Одиннадцать далеко, дальше, чем раньше, но Макс поняла это только сейчас. Они никогда не были по-настоящему близки, сколько бы ни разговаривали, сколько бы ни встречались в кино и как часто ни зависали в малюсенькой лесной хижине.       Они не были близки. Никогда. Все, что их связывало и, возможно, даже родило чувство — периодически возникающая необходимость биться со злом. И Макс давно поймала себя на мысли, пугающей, как неизвестность, прячущаяся в темноте, что, когда это зло иссякнет, и они победят окончательно, все это кончится. Истончившаяся нить между ними оборвётся.       Возможно, переезд Байерсов ускорил процесс. У Одиннадцать появятся новые друзья. Она, страстно увлечённая готовкой и пережидающая затопившую, ещё кипящую в жилах боль утраты, найдёт тех, кому будет интересна. Она переживет Хоппера и переезд. Она пропадёт.       Макс смотрела на это короткое, сухое письмо, и боролась с собой. Почему, ну почему так? Почему в голову лезут глупые, беспочвенные страхи? Почему она видит в этой нехватке времени предательство, в скупости слов — равнодушие? Затем Макс подумала написать об этом. Одиннадцать должна знать, что её гложет, и тогда их связь станет чуть крепче. Они наладят контакт. Одиннадцать напишет ответ — развёрнутый и эмоциональный, в который изольёт уже свою боль. Или обидится и разозлится. Макс закусила губу. О да, она может, ведь каждая мыслишка Макс — глупая и жестокая. Как можно думать, будто это когда-то кончится? Как можно было думать, что… что Оди бросит её?       Безжалостная дура! Самовлюблённая эгоистка!       Девушка, чьи мытые, спутанные волосы, напоминающие гнездо змей, целовал осенний ветер из окна, встала. Она положила письмо к стопке прочих и взамен убранного взяла другое, самое первое. Губы тронула улыбка, когда свет лампы выхватил слова: «Любовь Мактс!». По сравнению с этим последнее — настоящий шедевр. Одиннадцать теперь знала, что нужно писать не «ks», а «x», если дело доходит до имени возлюбленной. Но Макс так хорошо понимала Оди, что читала даже это. И каждая буква, каждое правильно и неправильное написанное слово согревало её сердце.       Ей хотелось, чтобы все было, как раньше. Вот бы был способ заставить время повернуть вспять и вернуть им серо-зелёную весну восемьдесят четвёртого, когда все было легко и понятно! Хоукинс не поразили события страшнее смертей двух человек и таинственного закрытия хоукинской лаборатории. Все так нежно, по-детски. Осень, полная монстров, оранжевых листьев и красного, как кровь, сияния Изнанки. Голубо-белая зима, поющая и танцующая вокруг рождественской ёлки. Весна — эх, эта громкая, как стук влюблённого сердца, романтичная весна! И вот, они уже подростки, скоро Макс исполнится шестнадцать, все такие взрослые, серьёзные…       Одиннадцать учится. У нее будут новые друзья, новые увлечения. Новый дом. Новая семья. Жизнь обычной девушки. Макс Мэлфилд станет ей не нужна, как Майк Уилер, Дастин Хендерсон и Лукас Синклер. Зато у неё будет два замечательных брата и…       «Наверное, парень. Или девушка».       Она разозлилась. Эта мысль, как игла, вошла в её грудь неосторожно и грубо, и что-то внутри оборвалось. Слёзы забились под веками, горячие, как источники. Она подумала, это так тупо — надеяться, что, если у любви всей её жизни кто-то появится, это будет девушка, только бы не парень! И также тупо полагать, что все это произойдёт в ближайшее время или вообще произойдёт. В фильмах ведь так и бывает. Человек раскрывается, будто цветок в солнечном марте, и все его чувства рассеиваются золотым шлейфом пыльцы по ветру. Человек дышит, слышит, ходит, радуется. Человек видит возможности в образе дверей и открывает каждую. Он видит выбор. Стать художником, поваром, скульптором, моделью или ученым. Встречаться с теми или с теми. Жить с родителями или накопить денег и при первой же возможности снять квартиру подальше. Спиться или вести здоровый образ жизни.       Одиннадцать тот человек. Она сделает выбор, и Макс будет радоваться этому выбору, но также умрет, если он будет далёк от того, на что надеется Макс. Макс тоже сделает выбор. Вероятно, он будет отличаться от того, что для неё хотела Одиннадцать.       Макс заснула, и её тёмные мысли обратились в тёмный сон. Хуже рёва, исходящего из распахнутой, как бутон, зубастой пасти. Хуже мглы, искрящейся фейверками, и тишины, рвущейся от вопля человека по имени Билли. Она стояла в пустом поле. Хвосты пшеницы давно срезали, остался лишь бледно-желтый, ровный, гладкий, как короткошерстный кот, ландшафт. Она была одна, но слышала и видела призраков. Одиннадцать удалялась от неё за руку с безликими, улыбающимися от уха людьми. Они были лучше Макс Мэлфилд, у которой волосы всегда спутаны, глаза вечно мокрые, руки сухие и покрыты аллергией, коленки в ссадинах и локти в пластырях. Они улыбались искренне. Они звали Одиннадцать с собой этой улыбкой, и та, улыбаясь не менее счастливо, кивала и смеялась.       «Да-да, уже иду! Подождите меня!».       Беги за ней, Макс! Беги! Что ж ты стоишь? Ноги прилипли к земле или кости окаменели? Что случилось? Почему твое сердце не бьется, почему вместо этого сердца — сгусток соленых слез?       Она ухватилась за нить из черно-красного шелка, которая ещё соединяла её и Одиннадцать. Изнанка. Чудовищная ярость, звериный голод, Зло во плоти. В Изнанке был паук из густой тьмы, и его безглазая голова, как у Чужого, всегда повернутая в сторону жертвы. Там были грозы, дождь чей — пепел, а молнии — краснее земных зарниц! За это нужно хвататься. Этому нельзя дать иссякнуть, иначе Одиннадцать больше не вернётся в Хоукинс и не встанет с Макс Мэлфилд плечом к плечу.       Она потянула эту нить на себя, вырывая из себя сочувствие и радость. Она смотрела, как Одиннадцать исчезает в новой жизни. Она делает неуверенные шаги вперёд. Она счастлива. Она готова к новым свершениям. Макс не должна злиться из-за этого и тем более лишать её этого. Это глупо и эгоистично. Даже не так. Это жестоко! Это хуже, чем убить своего конкурента или подставить друга.       Рыдания рвались из неё, как джин из лампы. Она плакала, кричала, извивалась. Нить, нетронутая, пропала, и Одиннадцать сделала ещё шаг, а затем остановилась, оглянувшись. О, этот непонимающий взгляд!       Макс проснулась. Все было как раньше. Письмо, постель, пустой домишко на окраине, запах алкоголя. Осень, бурая и неприветливая, постучалась в окно. Пасмурное небо медленно, но верно, перетекало в зимнее. Скоро пойдёт снег, первый снег, и Одиннадцать встретит его с кем-то другим. Макс стёрла слёзы с лица и хрипло вздохнула, обнимая свои дрожащие плечи синими от холода руками. Внутри все онемело, как плоть, пронзённая ножом. Затем она нащупала в себе кусочек света, точно тот, что преломляет битое стекло. Она коснулась его, поцеловала его, как мечтала когда-нибудь поцеловать Одиннадцать, и подумала:       «Не сегодня. Не сегодня мир перевернёт вверх-дном, и я буду желать ей застыть во времени, как доисторическому комару в янтаре».       Макс надеялась, все это ей кажется, и когда-нибудь чувства Одиннадцать, по обыкновению спрятанные глубоко в душе, прорвутся сквозь корку льда. Она напишет письмо, в котором развеет все сомнения Макс. Они встретятся и будут любить друг друга до глубокой старости, и никакое Зло и победа над ним не станет помехой.       Они справятся с Изнанкой вместе, и это сражение сплотит их.