****
15 октября 2022 г., 20:42
Человечество никогда не слышало ангельского крика, никогда не задумывалось о существовании Божественных созданий — тех, чей истинный облик способен стереть с лица земли любого неосторожного путника, посмевшего взглянуть на них вблизи. Разум ничтожного муравья, раба Царства Божия, не в силах постичь саму суть этого крика: он уже сотворён ускользающим, далёким от всего человеческого. И ближе ему будет гром, сотрясший Понтия Пилата и его же кличем заглушённый, вытолкнувший прокуратора Иудеи из постели и пророчащий ему явление некой силы, способной разверзнуть купола небесной твердыни. Снаружи бьют молнии, сгорают леса, пламень пожирает дома. Через несколько лет царство прокуратора рухнет. Сотни вулканов проснутся, земля сотрясётся, воды поднимутся так высоко, как только смогут. Огонь пойдёт по плодородным землям, да гниение настигнет живое. Зловоние пороха забьётся в ноздри детей, когда крыши их жилищ рухнут им же на головы — и даже так, век за веком повторяя этот круг страданий, о, вряд ли люди познают и йоту страданий Гавриила…
Он не знал, что есть боль.
Сокрывшийся в уголке космоса, недосягаемый братиями своими, он не слышит ничего. Не видит ничего. Не верит, что сможет донести мысль свою до смертных — и всё равно пытается представить себя на их месте. Рот его раскрывается, пальцы сжимают кожу, крик боли пронзает самую сердцевину его души. Что это? Что это?.. Боже праведный, что же?! Он — создание любви, вестник благой. Он — первенец. Он — блудный сын. Он не был создан, чтобы в один день познать боль, не был создан, чтобы познать её на себе без остатка. Боль расползается по его телу, словно яд, и слёзы заливают щёки, стекают по ним в пустоту. Он обнимает себя — и мечтает вырвать из груди эту разрушительное чувство, подобное требующему внимания паразиту. Даже смеётся. Смех Гавриила вырывается из горла с недоумением и недоверием — а затем боль заставляет его снова согнуться, сокрыть свой лик, и он зовёт этот смех к себе так же, как звал своего сына. Гавриил отрицает собственную дрожь — признаёт только неодолимую, настоятельную потребность навсегда исчезнуть из бытия.
Слёзы ангелов не есть человеческие, что созданы из потоков чистой влаги. Они чёрные, тягучие — как дёготь, ещё не известный молодому человечеству. Слёзы ангелов ядовиты, и единой каплей можно умертвить сотни тысяч — и потому с начала времён не было ни одного ангела, проронившего слезу. Гавриил помнил слёзы чистыми, подобными блеску тихой озёрной глади — таковыми увидел он их, когда впервые встретился с красавицей Марией. В тот день пала она в ноги ему, и юный лик её был украшен слезами светлой радости. Благая весть! Носить ей дитя Господа в утробе! Гавриил вспоминает любопытство, с которым собирал её слёзы, с которым впервые принял этот неловкий человеческий облик, дабы предаться любви с ней — и всё задавался наивным вопросом, отчего течёт вода из очей людских, когда охватывает их что-то сильное…
Слёзы лились и когда он был рождён.
Гавриил опрокидывает голову на прижатые к груди руки, и уста его ревут от боли, неслышимой никому в этом космосе. Где-то на Земле обрушаются бури на города, за мгновение ливни метеоритов уничтожают всё разумное на Марсе. На Сатурне грохот камней так оглушителен, что скопления их откалываются от поверхности, образуют гигантское кольцо, обнимающее планету — кольцо, что люди заметят лишь столетия спустя. Архангел вонзает ногти в пустоту небесную, и сам он есть пленник того, от чего не может убежать. Зачем Отцу сеять столько страданий в мире?.. Гавриил не может того понять, он растерян, и сердце его разбито. Отчего столько людей, детей Господа, за нелепые проступки низвергнуты в Ад и обречены на муки?.. Гавриил вспоминает и павших братьев своих, тех, что стояли по левую руку Отца, и совсем не чувствует к ним злобы. Или кажется ему, что так оно есть. Всё шло по замыслу Его с начала времён, и знал Он, что Люцифер восстанет против воли Его — но не препятствовал тому и позволил случиться.
Всё шло по замыслу Его — так мог ли одарить Он милостью своей… Иисуса?
Оттого Сын взывал к Нему — выкрикивал имя Того, кто не был ему отцом, но по Чьей воле рождён он был. Иисус оплакивал судьбу свою и людскую, и те же чистые — человеческие — слёзы текли по щекам окровавленным его. Так воспевал он отказ Отца от него. И навечно отпечатался голос его в ушах и памяти Гавриила, и боли ангельской не суждено выветриться через века и тысячелетия. Иисус взывал к Отцу — и в то же время настоящий отец его не покидал его и молился. Пусть смерть настигнет сына моего безболезненно, да обретет покой он, не зная боле страданий, да остановится биение сердца его в одно мгновение…
Он помнил отчаяние на лицах двух поклонников, что пали у ног его, тянулись к кресту его, молились и плакали — но ни слова, ни знака Божьего не сотрясло небеса. Был лишь он, Гавриил, посланник Отца своего, в нетерпении ждущий Его веления. «Сними с креста его, Гавриил». «Спаси жизнь его, Гавриил». «Рази римлян, Гавриил». «Уж не поверил ли ты, что я оставлю тебя свидетелем смертных мук сына твоего, Гавриил?»
Да, оставил.
Отчего должно так быть? Одна мысль эта волновала его, пока вонзался он перстами в свой же лик и заглушал крики своими ладонями. Знал Гавриил, что нет никого ему ближе братьев — но и они отныне далеки от него, как Земля от Сверхновой. Знал, что бдят братья о делах его — но не постигнут они горе потери. Не поймут, отчего Гавриил проливает слёзы, отчего он кричит, отчего страдает. Не поймут, что есть плакать, кричать и страдать — ибо сотворил их Боже безупречными слугами праведной воли его… и сотворил не первыми. Не было у них сочувствия Гавриила, неистовства Уриила, мощи Михаила, чуткости Рафаила — первых ангелов. Все они были рождены в той же колыбели, что и человечество, раньше всего на тысячу лет или две. Все они знают эту лукавую диавольскую силу, что единым потоком струилась сквозь существо Гавриила. На мгновение он понимает её.
Понимает Люцифера.
За что ведётся эта борьба? Во славу кого? Во славу существа, явления чьего не видели со дня Низвержения. Во славу существа, коего боялись больше всего на свете — ибо и ангелам не дано постичь замысел своего Создателя. Для Господа первым был Люцифер, затем сотворил Он и Гавриила. Оба они пришли в мир раньше других, существовали в те времена, когда не были рождены планеты. Спустя тысячи лет Гавриил помогал Рафаилу проектировать звёзды, собирал их в созвездия, расширял вселенную до тех пор, пока она не научилась тому сама. Гавриил слушал, когда Люцифер говорил о брешах в другие реальности, над которыми не было власти у Него. Гавриил видел, как спустя всего сотню лет Люцифер и полки его мятежных духов были низвергнуты с Небес. Видел, как изгоняли из Рая Адама и Еву, как Великий потоп охватил людские земли и какие зверства творили его братья — зверства, ради которых был ниспослан и сам Гавриил. По воле Господней, аминь.
Отчего это всё происходит и сейчас?
Отчего должен был Гавриил явиться к Марие, зачать с ней ребёнка, любить его, смотреть, как растёт он среди проклятых людей — и в конце допустить гибель его на кресте? Поучает ли так Господь Гавриила — хочет ли утвердить свою власть над ним, самым могущественным ангелом из вознесённых ныне?
Не желал ли он лишь позабавиться над несчастными?
— Безумец проклятый, — выдыхает Гавриил, и ветер треплет его каштановые волосы, пока не ударяется он о земь. О, так вот каким предстаёт падение ангела, познавшего злое в образе Отца и Господа своего! — Ты, окаянный!..
Глаза его распахиваются, ибо слышит он возгласы братьев своих, со всех сторон раздающиеся. Вот и Он, Гавриил это знает. Чувствует, как тяжелеет воздух при Его явлении, словно бы на уставшие плечи накинули морозное одеяло. Но Гавриил не ведает ни страха, ни стыда за мысли свои. Нет… Лишь тревогу он знает. Скорбь. Печаль об утрате. Гавриил не слышит ни единого слова, но чувствует их: «Я сожалею о горе твоём, Гавриил. И знаю, что был он сыном твоим и должно тебе терзаться по нему. Я разделяю боль твою, дитя моё. Я сожалею о смерти Иисуса Христа».
О, скорбит Он по смерти Христа?
— НЕ ПРОИЗНОСИ ИМЕНИ ЕГО! — Взревел он, и всё вокруг сотряслось. Да пошли болезни по городам, да очнулись вулканы. Да вышли реки из берегов, да потянули людей ко дну, потопили их. И пожинала смерть душ больше, чем должно было ей… — Не смей скорбеть по гибели его! Нет ничего бесчестней Твоей тоски! Не римляне сгубили сына моего, не пустословие глупых смертных и их неверность обетам! Смертные лишь запятнали руки — но Ты!.. Ты виной всему! Ты! Убийца дитя моего! Ты заставил меня полюбить, Яхве, заставил полюбить его — и молча приветствовать его гибель! Тешась своим всемогуществом, познал Ты блажь! О, всемогущество! Ты ждёшь от нас милосердия, пока самому Тебе ведомы лишь принуждение и власть! Так внемли мне, Боже! Я отстою наследие его, и перста Твои не коснутся потомков его! Да будет суждено мне до последнего вздоха моего хранить Магдалину, дочерей и правнуков её, да разверзнется бездна под ногами других творений Твоих, да не прольётся ни единой слезы моей по человечеству!
Голос Гавриила отзывается эхом в пустоте. Он понимает, что Господь не слышит его более — и лишь пылкое обещание обжигает грудь. И не потухнет оно потому лишь, что не было услышанным — слова Гавриила часто не находили отклика. Потому он лишь отворачивается, иссушая слёзы да цепляясь за ткань порванных одежд, и крепко смыкает очи.
Власть, власть, власть. Идти ему одному отныне суждено по вечности бытия.
