Анчар

Хайтам недолюбливает Академию. В Академии говорят, что он юный гений, что им нужны такие дети, всего двенадцать лет — а уже такие результаты; ему нужно в Амурту — нет, как вы смеете, это будущая звезда Кшахревара — ему прямая дорога в Хараватат, не сбивайте мальчишку с пути… Хайтам морщится. Хайтам убегает по каменной ленте вверх и вверх, пока не добирается до все равно что забытого почти всеми святилища и юркает за тяжелые двери, медленно, чтобы не грохотали, закрывая их. Тихо. Наконец-то тихо. Хайтам недолюбливает Академию. В Академии громко, а от громкости у Хайтама начинает сильно-сильно давить на голову и уши, как будто стремясь смять его череп, мозг и прочие головные части в единую неоднородную массу; некоторые занятия он раньше даже посещать не мог просто потому, что в помещении было перманентно громко. На первом — и временно последнем — таком занятии в одном из помещений даршана Кшахревар наставник, приведший их группу, в процессе объяснения работы какого-то прибора включил его, и тот загрохотал, и Хайтаму тогда показалось, что его голову сейчас разорвет изнутри и он просто умрет, и его как назло парализовало от боли в ушах — и никто не заметил. Ни учитель, увлеченно объяснявший, как разные детальки приводят проклятую машину в движение, ни разинувшая рты детвора — никто не обратил внимания, как один мальчишка, худой и серый, как мышь, побледнел и застыл, не зная, куда бежать от страшной громкости, кузнечным молотом бившей по ушам. Но кто-то все же заметил. Белобрысый загорелый пацаненок с красными глазищами, чуть-чуть постарше Хайтама на вид, обернулся, каким-то чудом ощутив, что с ребенком рядом с ним что-то не то, тут же, не придумав ничего лучше, закрыл его уши своими ладонями, бесцеремонно развернул за голову в сторону выхода и поволок за собой, не спросив у наставника разрешения. Он вытащил его из кабинета, довел до противоположной стороны коридора, чтобы треклятый шум точно до них не дошел, и только тогда отпустил. Наставник, тут же выбежавший к ним, принялся было страшно ругаться, мол, Кави, какой Бездны ты срываешь мне урок и еще и Хайтама вовлекаешь в это, разве ты не знаешь, как для вас, молодняка, важно усваивать все-все-все знания, что вам так благосклонно дает Академия (разве ты не знаешь, как для нас важен этот ребенок, не смей портить его, неблагодарный шкет) — а пацан, названный Кави, на первое же слово опять молча закрыл уши Хайтама ладонями и немигающе уставился на учителя. - Не кричите, - у него оказался благословенно тихий голос, непропорционально его худобе и детскому лицу низкий и хриплый, видимо, только-только сломался, - ему поплохело от шума, вы что, вообще не заметили, что с вашим подопечным на вашем же уроке стало что-то не так? Хайтам недолюбливает Академию. Но Кави, юная звездочка Кшахревара и самый проблемный ребенок во всем даршане, классный. Кави переговаривается с наставниками, Кави отвечает колкостями на грубость, Кави вообще все равно, сколько раз за день наставники его отругают — ему только дай сцепиться с кем-то языками в неуемном желании доказать свою правоту; Кави тараторит и сам по себе очень громкий, но с Хайтамом — даже после того, как тому сделали специальные наушники с вшитой в них Акашей и регулятором внешней громкости — он понижает тон, хоть иногда, когда его что-то очень сильно будоражит (что, справедливости ради, случается довольно часто), он забывается, тут же, впрочем, одергивая себя. Кави, будучи старше его на два года, Хайтама почти что защищает. Хайтама, на самом деле, не надо защищать, Хайтам растет крепким и ловким, ему нравится тренироваться, особенно в одиночестве, но у Кави какая-то почти врожденная потребность своего друга-тихоню загораживать болтливостью и непробиваемой язвительностью от злющих учителей и тех редких дубоголовых идиотов, решивших поиздеваться над мальчишкой в крупных наушниках и не успевших еще выяснить, что там, где у Хайтама кончается терпение, начинаются его кулаки. Терпения у Хайтама, к их счастью, много. Пришлось выработать. Кусанали расстраивается, если он дерется. Хайтам недолюбливает Академию. Во многом — именно за Кусанали. - Хайтам? - легким эхом разносится негромкий оклик из центра святилища, и мальчишка, воспряв духом, топает в сторону голоса. - Это я, Куса, - ему тоже не нужно быть громким — в помещении хорошая акустика, а у Кусанали острый слух. Он подходит к дорогой тахте и склоняет голову, и Кусанали, вставшая поприветствовать его, тянется и с тихим смешком ерошит серые волосы; у нее руки мягкие-мягкие, теплые и всегда пахнут свежей листвой, и Хайтам бы урчал, если бы умел. Но он не кошка. Он не умеет урчать. Он умеет только радостно жмуриться и улыбаться, когда чужие ладошки треплют его по спутавшимся за день лохмам. Кусанали — их богиня, которую мудрецы заперли в святилище, белый зяблик в мраморной клетке. Кусанали вечно юная, так и оставшаяся в теле девочки лет десяти, и Хайтам ее уже ненамного, но перерос, Кусанали — это что-то мягкое, теплое, доброе и напрочь, как детские мечты, позабытое всеми вокруг; Хайтам каждый раз, когда видится с ней, даже не разумом, а сердцем — или душой, что там отвечает за чувства — ощущает ее печаль, о которой она ему ничегошеньки не говорит, и внутри Увяданием гниет глухая бессильная грусть. Он однажды сказал Кусе об этом. Она переполошилась и попыталась перенастроить его Акашу, и, задремывая в ее святилище под ее сказки, мальчик сквозь наползавшую пелену сна слышал, как богиня шепотом молила его о прощении за то, что так долго отдавала ему свою тоску. Там на самом деле были какие-то умные слова про «ненастроенное экранирование от чужих ментальных сигналов» или что-то такое, но Хайтам просто перевел это на человеческий. Перенастройка Акаши ничего не дала. Может, не в устройстве было дело. В Академии Хайтама учили: рациональность — высшее благо, торжество разума; в Академии Хайтама учили: чтобы быть рациональным, нужно всегда проверять то, что слышишь, и не цепляться за старые убеждения, отбрасывая их в тот же момент, как они оказываются достоверно опровергнуты. Хайтам смотрит на Академию и думает, что мудрецы нерациональны настолько, насколько только могут быть нерациональны люди; все они — и его наставник, и главный мудрец Академии, и вообще почти каждый ученый в этом позабытом мудростью месте — нерациональны. Их богиня — Кусанали. Уже пятьсот лет как Кусанали. Праздник Сабзеруз посвящен ее дню рождения. Все вокруг с бараньим упорством чтут Рукхадевату, намеренно забывая о том, что ее полтысячелетия как нет. С каждым разом Сабзеруз финансируют все хуже, а Кусанали как будто не обижается и только тепло улыбается рассерженному новостями Хайтаму и возмущенно размахивающему руками Кави — будет вам, мальчишки, не злитесь за меня, все равно я на праздник не попаду; как будто не в этом главная проблема, отвечает Хайтам. Как будто вся беда лишь в том, что последователи Кусанали опять обойдутся скудными декорациями на маленькой сцене и небольшой ярмаркой, а сама Кусанали и вовсе не увидит торжество в честь себя, а не в том, что Академия все пять столетий упорно делает вид, будто их богини вовсе нет. Будто Рукхадевата все еще где-то жива. Будто они только и ждут, когда она вернется, готовые принять ее с распростертыми объятиями. Хайтам обещает, что он вырастет сильным и умным, станет самым важным в Академии человеком и снесет святилище-клетку к чертям собачьим, а потом все деньги Академии, которые она вливает в страшных количествах в свои безумства, закрытые для широкой публики, разделит на семь ровных частей, шесть из которых раздаст даршанам так, чтобы на каждого ученого хватило с лихвой, а на оставшуюся седьмую часть устроит самый пышный Сабзеруз в истории. Куса только улыбается понимающе-печально и качает головой. Не надо, ребенок. Не клади свою жизнь за нее. - Они знают обо мне, - ласково утешает она дрожащего от злости за опять проигнорированный мудрецами Сабзеруз Хайтама — пропитанный соком анчара ураган, запертый в непомерно крохотном для него детском тельце, - а пока они обо мне знают, мне этого хватает. - Они не знают о тебе, Куса, - Хайтам сжимает кулаки до белых костяшек, - они лишь верят, что знают о тебе, а я хочу, чтобы они именно знали! Тебя никто из сумерийцев в жизни не видел! Все, что Акаша говорит о тебе — это то, что ты есть, но Акашу контролирует Академия, и будь я хоть немного здравомыслящим сумерийцем, я бы очень сильно задумался, а не наврали ли мне мудрецы, заставив увериться в существовании богини, которой нет! Это как- это как если бы мне всю жизнь твердили, что в святилище живет дракон, который не издает звуков и никогда не касается ни пола, ни стен, поэтому его нельзя услышать и почувствовать вибрации от его движения, а из-за того, что святилище заперто и никого туда не пустят, дракона также нельзя увидеть! Все, что у меня есть о драконе — это слова мудрецов и Акаша, которая этим же мудрецам подвластна и потому не является независимым источником знаний! Дракон неподтверждаем и изначально неопровержим, а потому его все равно, что нет! Куса, они стерли тебя из существования! Почти никто из сумерийцев не может самостоятельно подтвердить, что ты есть, и все, что было с тобой связано, замалчивается и душится! Они сделали так, что ты перестала существовать для собственного народа, и- Куса, я- я просто хочу, чтобы ты была, чтобы каждый здравомыслящий человек мог убедиться, что ты правда есть, что ты подтверждаемо существуешь не только для мудрецов, Кави и меня, а для всех, что ты существо из плоти и крови, пусть, может, и нечеловеческой, что можно замерить амплитуду вибрации пола от твоих шагов, можно замерить громкость твоего голоса и температуру твоего тела, можно измерить любой твой параметр, подтвердить твое взаимодействие с миром, подтвердить то, что ты есть! И злость, скрученная стальной спиралью внутри где-то в набатом колотящемся сердце, рывком разматывается и разрывает все, что попадается ей на пути, и кровь из его разодранного в клочья нутра сливается, кипящая, в его сложенных ладошках и вспыхивает зеленью, и в центре идеально ровного круглого камешка горит вырванное из его груди сердце. Горит жизнь. Горит его невыстраданный крик, от которого у него бы лопнули барабанные перепонки — Кусанали есть, Кусанали существует, она есть, она есть! Если Хайтам приведет ее в абсолютно тихую комнату, в комнате появится звук ее дыхания и шагов, и если она толкнет Хайтама, он пошатнется; Хайтам может доказать ее существование, Кусанали — это не абстрактное божество с Селестии, которое нужно принимать на веру, Кусанали есть, Кусанали есть! Ему говорили, что Глаз Бога дается за самое сильное желание, и, значит, его Глаз — это его отравляющая, как сок анчара, все вокруг себя злость, это даже не просьба, это требование, это приказ — увидьте ее, услышьте ее, докажите самим себе, что младшая властительница правда есть, хватит верить Академии на слово, вы народ мудрецов или кто! Выпустите Кусанали! Дайте Кусанали существовать! Дайте ей быть! Кусанали есть!.. Но его злости слишком много для хрупкого детского тельца, и вся в Глаз Бога она не уходит; она разбухает внутри, грозясь разорвать его в клочья, она сводит мышцы судорогой, она перегнивает в страх и стекает кислотой из глаз, и все, что Хайтам может — это дать Кусанали уткнуть его лицом в ее плечо и зарыться пальцами в его волосы, чтобы гладить трясущегося от слишком сильных для его маленького сердечка чувств мальчишку по голове. Хайтам плачет — последний раз в жизни. ...Хайтам садится на тахту рядом с ней — мягкий матрас прогибается под его небольшим весом, — кладет на колени раскрытую книгу и тычет пальцем в абзац. - Куса, расскажи про это, - просит он, пока маленькая-взрослая богиня внимательно читает материал параграфа, - я в упор не могу представить протекание процесса, а наставник отказался объяснять, потому что это «элементарные знания» и я уже должен все описанное понимать. - А почему Кави не с тобой? - Он умудрился поругаться с мудрецом из Амурты, за что был обозван «наглым выскочкой» и получил приватный выговор. Теперь проходит отработку и сортирует удобрения. Кусанали кивает, смешливо фыркнув, складывает ладошки лодочкой, и клубящиеся в них изумрудные искры выстраиваются в срез прибора. - Вот, смотри… *** Хайтам не любит Академию. - Вот тут надо облицовку обновлять уже лет… лет… больше, чем я живу! - Кави рассерженно и одновременно воодушевленно размахивает руками, носясь от одной стены к другой, - здесь все напрочь заброшено! Почему никто не заботится о доме, в котором живет буквально наша богиня?! Что за чертовщина? Руки поотрываю тем, кто тут все так забросил, все равно они ими не пользуются! Хайтаму пятнадцать, он отращивает волосы сугубо потому, что ему некогда стричься — Кусанали говорит, что ему идет, а Кави, предатель, дергает его за отпущенные почти до поясницы патлы, когда юноша засиживается за книгами нездоровое количество времени — и теперь официально числится за даршаном Хараватат. Академия все еще не хочет ничего слышать о том, чтобы выпустить Кусанали из клетки, и Хайтам спрашивает все меньше — во многом потому, что Куса просит его остановиться сама. Его рациональная часть говорит ему, что остановиться — верное решение. Если это не нужно Кусанали, то переводить силы на бесполезную борьбу с Академией просто бессмысленно. Его эмоциональная, детская часть, та самая, которая верит в аранар и тоскует по утраченным снам, затыкает разум и говорит, что это неприемлемо. Эмоции — помеха рациональности. Эмоции, когда их слишком много, сбивают с толку и не дают мыслить логически, приводя к катастрофам. Поэтому Хайтам все чаще слушается рациональную часть и игнорирует эмоциональную, на истерики которой у него, занятого учебой и оттого перманентно усталого, нет времени. Сабзеруз в этом году опять недофинансировали. Кави мерил их комнату шагами и ругался. Хайтаму совсем по-детски хотелось пойти к мудрецам и тоже поругаться, но уже с ними — всяко продуктивнее, чем костерить пустоту — но понимание бесполезности этой попытки остановило его, и все, что ему осталось, это сидеть в молчаливом раздражении. Потом они вдвоем плюнули на все и пошли на Большой Базар отмечать то, что осталось от Сабзеруза, до отвала наелись сладостей, а Кави попутно чуть не растратил всю карманную мору на фестивальные побрякушки, и Хайтаму пришлось буквально за шкирку оттаскивать друга от прилавков. В итоге оба не доделали домашнюю работу и на следующий день сидели на переменах, судорожно списывая конспекты у более усердных товарищей. Успели. А после учебы их понесло к Кусанали, потому что вообще-то они хотели зайти поздравить вчера, но загулялись на празднике и забыли, и им стало очень стыдно. Кусанали, увидев их на пороге святилища, выслушав поздравления с днем рождения и извинения за то, что не пришли вчера, только рассмеялась и сказала, что последнее вот вообще было лишним, она не злится. Теперь они сидят в святилище. Точнее, Хайтам и Кусанали сидят. Кави, неуемный фонтейнский электровеник, носится туда-сюда и в самых красочных словах ругается на то, что святилище совсем забросили. Кави прав. Нет, про святилище помнят. Номинально. По расписанию подушки и покрывала стирают и меняют, протирают пыль, поливают цветы — и уходят. Святилище кажется мертвым. Кусанали этому отчего-то не противится. - Будет тебе, маленький анчар, - гладит она его по голове, когда эмоции все же вырываются наружу резкими словами в сторону мудрецов, за которые, услышь его кто, Хайтама бы погнали из Академии с позором, - не злись за меня. Пока Академия правит Сумеру так, что всем хорошо, со мной пусть будет что угодно. Но ты — это тоже часть «всех», хочет сказать Хайтам и проглатывает возражения; этот разговор случался в разных вариациях столько раз, что повторять его вновь — просто сотрясать воздух. Но он все еще не понимает. Кусанали сдалась? Академия ее чем-то шантажирует? Почему она так не хочет выбираться? Почему она разрешает им держать ее в клетке, как ручного зяблика, хотя она, будучи богиней, может разорвать своих тюремщиков и глазом не моргнув? Его рациональная часть говорит принять действительность. Он один против целой Академии, и ему не победить. Всем вокруг все равно на Кусанали, и она это принимает. Не надо биться лбом в захлопнутую дверь и чинить то, что и так не сломано. Эмоциональная часть говорит рациональной заткнуться. Все вокруг поломано. Академия поломана. Сумеру поломано. Они все живут на осколках, которые никто не хочет срастить, предпочитая упиваться благородной-правильной горечью о прошлом и ожиданием будущего, которого нет. Все сломано. Они все сломаны — уже полтысячелетия как. Где-то там Кави, смеясь и горя энтузиазмом, словно солнышко, клянется Кусанали, что в качестве выпускной работы перестроит ее святилище с нуля. *** Хайтам ненавидит Академию. Академия сломала Кави напополам. Сломала, бросила в жернова, получившуюся кашицу пережевала и, с отвращением скривившись, выплюнула прямо Хайтаму в руки. Он еще днем заметил, что с Кави что-то не то, но тот лишь отмахивался, мол, кыш, младшенький, в порядке я, не кипишуй; ага, в порядке — стоило Хайтаму все же прийти проведать Кави, как вместо «в порядке» он обнаружил своего друга свернувшимся в комок и вжавшимся в ножку кровати с выражением потерянности и оглушающего ужаса на заплаканном лице и крио Глазом Бога в руках. Хайтам тогда не придумал ничего лучше, кроме как встряхнуть его за плечи в попытке вернуть в сознание. Хайтам сам перепугался до чертиков. Кави всегда был активным. Громким на грани необходимости глушить внешние звуки. Комком безудержной энергии, болтуном и язвой; они с Кави исписали все студенческие доски объявлений, беззлобно ругаясь друг на друга всем на потеху, Кави зачитывал анекдоты из «Паровой птицы» и однажды шутки ради слепил из грязи и палок алтарь, на который поставил тарелку своей любимой быстрой лапши, Кави был живым хаосом — и Академия его растоптала. Хайтам, не зная, что делать, обнимает его — так, как Куса его самого обнимала. Кладет его голову себе на плечо. Кави задушенно смеется. - Я умру, Хайтам, - и внутри все холодеет от его безнадежно-веселой улыбки в севшем голосе, - мне сказали, что я однажды умру. - Мы смертны, - холод от чужого крио Глаза проникает вовнутрь и расходится мелкой дрожью от груди в руки, - мы все однажды умрем. - Я умру раньше себя самого, - смеется Кави шепотом, так тихо, что Хайтаму, наверно, впервые в жизни хочется, чтобы было громче — Кави не должен быть таким тихим, на его громкости, как только что выяснилось, один из краев мироздания Хайтама держится, - мое тело меня переживет. Я исчезну до того, как испущу последний вздох. Вы все забудете меня. Мир забудет меня. Ты забудешь меня. - Кто тебе такую дурь сказал? - Мой профессор, - хмыкает ложно-беззаботно юноша, а Хайтам отчаянно гонит сковывающий его беспомощный страх — ему вдруг с пугающей ясностью видится, как Кави водой ускользает от него, отдаваясь вере в собственный конец, растворяется, стекает сквозь пальцы, и Хайтаму, неспособному сходу придумать контраргументы, чтобы удержать друга здесь, в мире живых, страшно, - он сказал, что если я не брошу архитектуру и не займусь нормальной инженерией, мне конец. Никому не нужны архитекторы. Никому не нужно искусство. Великая властительница Рукхадевата создала этот рай ученых не для того, чтобы мы, треклятые танцоры, художники, писатели, скульпторы и прочие бесполезные элементы общества отравляли ее память своим существованием. Даже если я построю великолепнейший дворец, способный соревноваться с самой Академией в красоте и величии, никто не запомнит меня. Все запомнят только хозяина дворца, а я останусь бездушным именем где-то в стопке документов, если останусь вовсе. Я заслужил такой конец, да? И страх перегнивает в злость — ту самую ядовитую, смертельно опасную для всего вокруг злость, однажды вспыхнувшую изумрудным огнем в ладонях. Чужое крио ответно холодит воздух. Он их всех за это уничтожит. - Ты не умрешь, - собравшись с мыслями, медленно, почти по слогам, осторожно подбирая нужные слова, произносит Хайтам — Кави едва слышно хмыкает, - тебя не забудут. Я тебя не забуду. Кусанали тебя не забудет. - Я мог бы сделать больше, - шепчет Кави невпопад, - я должен был сделать больше. Кто-то другой на моем месте сделал бы больше. Я иногда смотрю на тебя и думаю — что я тут делаю? Вот Хайтам — настоящий ученик Академии, он правда чего-то добьется, он усердный, он на своем месте. А что я такое? Что я здесь забыл? Кому я здесь нужен? Кому здесь — в Кшахреваре, в Академии, во всем Сумеру — нужно хоть что-то из того, что я умею? Что я могу предложить этой стране? Я действительно рабочая деталь этого огромного механизма? Или я шестеренка, которая не приводит никакую другую деталь в движение, просто паразит на великолепном древе мудрости? Да даже если брать не ученых, если брать таких же, как я, несчастных, связавших жизнь с искусством, а не наукой. Ребята из театра Зубаир делают важную работу, развлекают людей и приносят им радость, и их запомнят на всю жизнь и будут потом рассказывать детворе о том, какие прекрасные спектакли ставил театр на маленькой сцене Большого Базара; а что я? Что сделаю я, чтобы меня запомнили? Меня, а не безликое имя на документах построенного мною дома? Что от меня останется?.. Кави, который архитектурой едва ли не дышит. Кави, с огнем в огненно-янтарных глазах рассказывающий другу о своих проектах и показывающий незаконченные чертежи, в которых Хайтам все равно ни черта не понимает — и Кави знает, что юноша ни гу-гу в архитектуре, но все равно шлепает на стол расправленный ватман, потому что восторг от пришедшего вдохновения, если он им не поделится в сию же секунду, разорвет его на части. Кави, ругающийся с ним на досках объявлений. Кави, юная звездочка Кшахревара, единственный, кто заметил, что с серым мальчишкой рядом с ним что-то стало не так от шума, закрывший ему уши и выведший его в тишину. Кави, спрашивающий его, что от него останется. Академия растоптала Кави. Академия растоптала Кусанали. Академия сломала все, что только могла сломать, сломала и заживила в неправильных позициях, так, что теперь в Сумеру ничто нормально не работает. Сумеру, его дом, страна мудрости и рациональности, превратилась в край безумств. Академия сломала Сумеру. Хайтам покрепче обнимает потихоньку успокаивающегося Кави и обещает себе — он сотрет Академию в порошок, даже если от него самого после этого не останется и памяти.