День смерти

      В Мондштадте, городе ветра и свободы, была традиция: если умирал хороший человек, его прах несли на самый высокий пик и развеивали по ветру. Считалось, что Барбатос так отправляет душу в вечное и прекрасное путешествие. И каждый, кто хотел поговорить с умершим родственником, мог подняться туда и задать интересующий его вопрос. Душа обязательно прилетит ветром и ответит…       Дух Крепуса блуждал по миру и наблюдал за жизнью уже ровно пять лет, когда Дилюк, вернувшись домой, решил навестить место его захоронения. Пять лет прошло с того дождливого и серого дня, когда все случилось. Ладони мужчины в перчатках сжимали сесилии, которые он хотел положить на землю. Когда-то отец говорил ему, что именно эти прекрасные и светлые цветы напоминают ему о матери Дилюка. Такой же нежной и утонченной, как и их лепестки. Еще никто не видел мужчину в городе, а значит, ни единая душа не помешала бы ему поговорить с душой отца. Задать те вопросы, что терзали мужчину все эти годы. Он, казалось, убегал от воспоминаний все это время, полностью отдавшись цели, поставленной им самим: искоренить организацию, что занималась производством Глаз Порчи. Кто же знал, что в процессе ему и самому придется пару раз прибегать к их помощи, чтобы не выдать себя… Шрамы, что покрывали его руки, словно вновь открылись, обжигая кожу. Дилюк лишь сжал челюсти: он уже привык к этому. Лишь скрип кожи его перчаток выдал бы чувства мужчины, когда тот сжал на миг руки в кулаки.       Что сказал бы отец, увидев его сейчас, узнав о его состоянии? Одобрил бы действия сына, сказал бы, что гордится им? Или, быть может, серьезно отчитал за оплошность, что сам когда-то допустил, которая была для него роковой? Ветер с силой ударил в грудь, словно был ответом на эти вопросы, и юный Рангвиндр закусил губу, сдерживая печальный вздох. Впрочем, здесь не было ни души, и потому скрывать свои эмоции не было смысла. Да и откуда бы здесь кому-то появиться? Вряд ли хоть одна душа в Мондштадте соизволила бы явиться сюда и почтить память Крепуса, хоть в свое время его очень уважали. Но прошло целых пять лет, а людям свойственно забывать то, что их не касается напрямую. Лишь Дилюк помнил, всегда помнил и понимал, зачем это все. Он поднял голову и плотнее закутался в плащ. Как и в тот день, пять лет назад, на небе сгущались тучи, не предвещая ничего хорошего. Мужчина буквально ненавидел эту сырость, ненавидел и ужасные воспоминания, когда он, еще будучи совсем молодым юношей, был вынужден задействовать собственную энергию Пиро, чтобы обратить тело покойного отца в прах. Воспоминание больно резануло по сердцу, и навернувшиеся слезы смешались на щеках с первыми каплями дождя. Тогда он был окружен множеством людей, но всё же навсегда остался один. В тот самый день под его глазами пролегли тени, которые больше уже никогда не сходили. Метаясь всю ночь, словно раненный зверь, по винокурне, он чувствовал себя птицей, что заперли в клетке. Снаружи все смеялись над ним, из его крыльев по одному выдергивали перья. Отец… Чертов Эрох… Кайа… Гнев кипел огнем внутри юноши, гнев на них всех, но больше всего – на самого себя.       Мужчина поскользнулся и чуть было не упал на мокром камне. Это вывело его из болезненного круга воспоминаний, и он выругался себе под нос. Прислонившись спиной к мокрому и холодному камню, он запрокинул голову и подставил ее ледяным каплям, что с шипением падали на кожу. И даже несмотря на то, что он отдал глаз Бога, энергия элемента все равно кипела по его жилам, проявляя себя в особенно острые моменты. Как будто глаз Бога преследовал мужчину все это время… Но этого не хватало, чтобы согреть покрывшееся корочкой льда сердце. И тут в голову пришла мысль, неожиданно заставившая его криво улыбнуться. Уж у бывшего братца сердце точно было изо льда, не просто так этот лед окутал Кайю в тот момент, когда, разрубив несчастную повязку поверх его глаза, Дилюк был готов убить побратима. Хотя вряд ли хотел по-настоящему, но тогда ярость вырвалась из него с такой мощью, что напугала самого Дилюка. Ему самому едва хватило бы сил, чтобы остановить движение тяжелого меча: тот уже двигался по инерции. Но ледяное сердце Кайи спасло капитана в тот вечер, вложив силу в его клинок и блок, что он выставил, прекрасно зная стиль боя бывшего побратима. Этот лед сейчас удавкой стискивал сердце Рагнвиндра, не желая таять даже под мощью его Пиро. Интересно, что сейчас делает Альберих?.. Вряд ли он вообще помнит о том, что сегодня годовщина того страшного события, когда Дилюк лишился отца, а он – своего опекуна. Опекуна, что любил Кайю как родного, который дал ему столько…       Дилюк потряс головой, и капли дождя сорвались с темно-рыжих волос мужчины. Сейчас не время думать об этом предателе. Хотя бы из уважения к отцу. Дилюк посмотрел на уже изрядно измученные сесилии в своей ладони и вздохнул, успокаиваясь. Он отошел от камня и продолжил подниматься на пик, расположение которого никогда в жизни не смог бы забыть. Сквозь ровный шум дождя пробивались лишь липкие звуки шагов по слякоти, его тяжелое дыхание и… какой-то странный звон. Будто капли били по стеклу. Нахмурившись, Рагнвиндр взобрался на последний уступ и взошел на вершину. Дыхание перехватило. Он понял, что за странный звон слышался ему снизу.       На земле лежали еще живые, но срезанные туманные цветы. Вокруг них ровной корочкой застыл лед, и капли, ударяясь об него, со звоном разбивались и застывали. Картина была завораживающей и неожиданной. Но в единое мгновение Дилюк все понял. Он упал перед цветами на колени, и горячие слезы брызнули из его глаз с новой силой. С раннего детства он не давал волю подобным эмоциям, но сейчас… Пальцы коснулись одного цветка, и тот мгновенно согрелся, раскрывая лепестки и туманный плод. Собрать эти цветы было огромной проблемой для любого человека, и только энергия Пиро позволяла их лепесткам и стеблям становиться не настолько обжигающе ледяной, чтобы их можно было срезать без страха оказаться покрытым ледяной корочкой… Но этот букет оставался холодным, и так мог сделать только один человек во всем Мондштадте.       «Значит, он помнит… Но… Почему он…»       Дилюк осторожно положил принесенные сесилии рядом, и те застыли, запечатываясь навсегда прекрасными в этой корочке льда, словно в воспоминаниях.