Так идут к звёздам

— Мамка, мамка! Расскажи сказку! Ну расска-а-а-ажи-и-и… — Ох, ну что же ты не замолкаешь всю вечерю?! — всплеснула руками Агнешка, крепкая вдовица лет тридцати, уже давно привыкшая выполнять по дому мужскую работу и за это получать насмешки от соседок за глаза. Сейчас она старательно ощипывала тощего индюка, намереваясь спозаранку отправить несчастного в суп. — Спал бы уже, да и не мешал матери стряпать. — Ну а ты расскажи, я и отстану! — обидчиво надул губы Бартош-младший, истинный сын своего отца. Все в нем напоминало Агнешке покойного мужа-охотника, от которого после встречи на болотах с кикиморой остался только лук. Дома перевелась дичь. И пришлось на тот момент хрупкой едва родившей Нешке повесить на плечо мужнин лук и на потеху всей деревне научиться из него стрелять, да так метко, чтобы и дома мясо было, и чтобы денег с этого получить. Мимика, жесты, прищур, веснушки и даже голос (ведь знала Агнешка Бартоша еще с малолетства) были в сыне от мужа, Агнешка не могла развидеть, расслышать, перестать баловать, не понимая, кого же любит она сильнее: сына или свою память о мертвеце. В любом случае усталость еще не успела одолеть ею, недощипанный обезглавленный индюк полетел в кадку, а мать приблизилась к своему чаду, придвинула табурет и отогнула полог постели малыша. Свеча обещала гореть долго. — Какую сказку сегодня ты хочешь, голубок мой? — с усталой улыбкой спросила женщина. — Настоящую! Чтобы это было когда-то уже, — после некоторого раздумья ответил мальчишка, по-детски с трудом формулируя, чего же ему хочется. Легенду. Быль. Настоящую хронику жизни. — Но так же не бывает, — опять всплеснула руками Агнешка, — всякая сказка — она только-натолько и сказка, чтобы складывать и малым детям потом рассказывать. — Но я не малый! Мне шесть! — возразил Бартош. — Шесть, — задумчиво повторила мать. Ах, как быстро пробежало время! — А без сказки уснуть не можешь. — Просто люблю тебя слушать… — обиженно повернулся спиной к Нешке мальчишка. Женщину это лишь заставило улыбнуться и так и не налившихся в глазах слезах припомнить снова Бартоша-старшего. Агнешка заботливо подоткнула одеяло сыну под спину, поцеловала в затылок и удобнее устроилась на стуле, подложив под себя холстину. — Раз ты уже такой взрослый, расскажу я тебе сказку про Жизнь и Смерть. Малыш встрепенулся, дрогнул под ее пальцами. И свеча подозрительно мигнула, и холодом повеяло из приоткрытой ставни, и материнская рука разом стала чужой, сухой, худой, как у чародейки. Бартош укрылся с головой, ему казалось, сказка будет страшной, принесет за собой ночные кошмары. Но все равно, точно заколдованный голосом матери, кивнул, готовый слушать. Он хотел знать, кто же такие Жизнь и Смерть. Агнешка начала рассказ: — Жил был один юный эльф. Да не простой, а младший сын самого эльфьего императора! И жил он счастливо. Когда старый король кончил свой век, на престол взошел его старший сын. Второму ребенку надеяться было не на что… Сыновья оплакали родителя. И больше эльф не грустил. Бартош прикрыл глаза. Он живо представил большое, сплошь белокаменное, эльфье королевство с пышными садами, лугами, по которым бродят единороги с цветными гривами. Представил и старого мудрого эльфа, увенчанного короной и с бородой до пят. Представил и двух молодых эльфов-парубков, старшего высокого и младшего, что ниже ростом. И стоят они подле отца, правят. А после оплакивают его кончину вдвоем — все государство в своей скорби не теряли отца своего. Каким бы ни было горе, тяжелее всего родным, это все перед ними, это же все про них… — Конечно, как и у всякого живого, в его сердце была тьма. И она жаждала власти, поклонений. Эльф знал, что должен создать новую эпоху для своего королевства. Он любил брата и видел, как их дом процветает под его началом. И эта тьма отступала глубоко в его душу. Однако ему бы не удалось сохранить свое сердце, если бы не помощь его одного друга. Ведь императорские обязанности забирали все время, не всегда позволяли новоиспеченному императору проводить время с братишкой… Его единственным близким эльфом был друг, с котором он вырос. И которого любил всем сердцем. Молодые эльфы не знали бед. Они коротали свои дни в тени высоких ольх и под журчание речных вод. Наслаждаясь губами друг друга. — Мама! — перебил ее мальчик и тут же густо покраснел. Он уже представлял леса (даже не зная, как выглядя ольхи), знойное лето, речную насыпь… а дальше представлять ничего не желал. Агнешка лишь хихикнула и щипнула сына за бок, на что тот преувеличенно ойкнул. — А говоришь, не малой! Ладно, давай дальше, потому что на этом хорошие времена заканчиваются. Их идиллия однажды дала трещину. Император погиб, и трон достался неопытному младшему брату. И он узнал всю тяжесть монаршьей короны. Он видел несправедливость, ложь, предательства, дворцовые интриги. И тьма в его сердце питалась этим и все росла, и уже не мог побороть это даже его возлюбленный. Казалось, его разумом уже правит все то темное, что росло в его душе все эти годы. И его друг принял решение — он всегда будет следовать за своей любовью и оберегать ее ото всех бед. Он тоже не был простым обывателем. Он был жрецом, и его любовь была преступлением против его же Бога. Но эльф был опьянен своим императором, и легко отказался от своих принципов. Но… его чувства уже не находили ответа. — Император разлюбил его? — с грустью спросил Бартош, выползший из-под одеяла, стояло только понять, что сказка не страшная. — Император перестал быть собой. Эльф, которому жрец отдал свое сердце, уже был не его милым другом детства, а настоящим правителем, жестоким, коварным, крепким. Он сам позабыл, ради чего так мечтал занять место брата, и был уже не рад. Жрец всегда был по правую от него руку и помогал, как мог — рыскал, находил предателей, устранял любую угрозу, но каждую ночь засыпал со страхом. Что, если его любимому будет грозить опасность? Ведь благодушным правителем его назвать было нельзя. И он решил вести свою политику: лишить дворянство всех привилегий а простой народ — свободы. Чтобы во всем полисе был только он и его принцепс… Агнешка на минуту замолчала, задумавшись. Но только сын хотел спросить, в чем дело, продолжила, уже более низким, опасным тоном: — И то было их главной ошибкой. Жрец и сам не видел больше ничего, кроме своего любимого. И та тьма, от которой страдал император, теперь отравляла и его. Их правление превратилось в тиранию — подозрения, доносы, репрессии, тотальный контроль, жестокие войны. Народ страдал, но смог найти в себе силы. О бесчинствах, творящихся в полисе, узнали в других государствах, которые и пришли на помощь. Но рука бескорыстной помощи всегда в крови… За их помощью скрывалась иная цель — завоевание. Вместо свержения тирании, они выжгли дотла эльфье королевство. Император погиб, но жрец сумел спастись. — Как его судьба сложилась? — мальчик даже сел на кровати, укрыв плечи одеялом. В его глазах блестел неподдельный интерес. — Больше сотни лет бродил он по свету, лишенный дома, лишенный сердца. Он озлобился на весь мир и больше никому не доверял. Это был мир, который населяли люди, но эльф не считал их ровней себе: вечная молодость, сильная магия — в нем взыграла гордость. Вот только какой смысл в долгой жизни, если возлюбленного больше нет? Какой толк от магии, если она не вернет утраченное? Эльф ненавидел людей, но втайне завидовал им. Они умели ценить жизнь, хоть и растрачивали ее на войны. Они умели любить, хоть и недолго. Они точно знали, что могут, а что нет. Эльф странствовал, ища способ вернуть все, как было. Но такового не существовало. Он встречал множество людей, эльфов и другой нечисти на своем пути, учился бороться, учился жить. Но сердце его изнывало от тоски, а в мире людей ему места не было. И тогда стал путешествовать эльф по мирам — их много, как звезд на небе. Он подыскивал такой, в котором они могли бы быть вместе. И они были. Абсолютно. В каждом. Новом. Мире. Но там были свои император и жрец. Видя чужое счастье, эльф окончательно обезумел. Его башмаки давно истерты, тысячи миль за плечами, тысячи знакомств… Он решил занять место другого себя и, совершив подлое убийство, сделал это, обрел счастье на какое-то время, пусть этот император и был лишь копией его сердца. Но не учел эльф одного… их любви не было места ни в одном из существующих миров. История повторилась. И тогда эльф понял, что они не могут существовать друг рядом с другом: император был бы жив, если бы он не помогал его тьме расти. Император жив — жрец должен держаться подальше. И пока в его сердце еще оставалось место для чего-то хорошего и доброго, он заполнял его любовью. Но жрец своими руками вытравил это чувство из него. Когда императора больше нет — жрец отчаянно хочет быть рядом, и потому рушит мир вокруг. Эльфа, который стал править, звали Смерть, а эльфа-жреца — Жизнь. И вместе они существовать не могли. Если бы только Жизнь понял это… Свой нескончаемый век он тратил на странствия между мирами, на убийства и на очередные потери. Так и установился в мире бесконечный цикл смертей и последующих перерождений. Конец. Ну-у-у, чего плачешь? Сам же просил правду, а эту история мне рассказывала моя бабка-четвертьэльфка. Может, она даже видела все своими глазами! — Такая грустная сказка. Но ты так интересно рассказываешь… — Бартош быстро вытер лицо рукавами. Он же мужчина, а мужчины не плачут. — Вся правда всегда такая грустная. Давай веселую сказку! — Ну уж нет! Тебе-то спатки, а мамка еще птицу ощипать должна. Однако ни Нешке, ни Бартошу не удалось приступить к своим делам. Через какую-то долю часа в дверь их хаты постучали, настойчиво, сильно, точно намереваясь выломать кусок стены. По указке матери, перепуганный мальчишка скрылся под их общей кроватью, пока Агнешка уже вытаскивала из колчана стрелы, из лука целясь на саму дверь. — Кто такие? Что надобно? Вместо ответа стук раздался в другом месте. Кто-то раздвинул ставни, заставив хозяйку дома тут же метнуться туда. За окном ее ждал высокий юноша с темными волосами, заплетенными в две косы, и в плаще из чертовой кожи. На ладони, которой он держался за ставню, была кровь. Видимо, повредил, пока стучал в дверь. — Мы с миром, хозяйка, — уставшим голосом, но с улыбкой произнес странник, — готовы сдать оружие и с чем угодно помочь по дому в обмен на еду и пристанище для нашего больного товарища. И будто в подтверждение своих слов, он отстегнул от пояса свой меч и швырнул на землю. За ним полетели еще два, и только теперь женщина рассмотрела всю троицу: кроме заплетенного был еще парень пониже и в очках, который держал на руках еще одного человека, завернутого в фуфайку. Казалось, его бьет агония. — В сарай, — скомандовала Агнешка, опуская лук, — в дом не пущу. И мечи буду хранить при себе. В небольшом сарайчике раненого устроили прямо на соломе, устланной пустым мешком. Крови не было, как и травм. Казалось, что-то причиняет ему боль изнутри. Его сердце билось в бешеном ритме, а жар окрашивал кожу в красный цвет. Волосы цвета розового золота метались вместе с его беспокойной головой. Пальцы рук и ног то сжимались, то разжимались. Эльф (а Агнешка уже поняла, кто это) то и дело срывался на крик. Запястья и щеки были изуродованы шрамами. На его шее висел хризолитовый амулет, светящийся магическим светом. Который был ярче солнца. — И что с ним делать? — подбоченилась хозяйка сарая, перекинув лук на плечо. Но ее будто и не заметили. Странник с косами удобнее устроил больного на мешке и с силой сжал в его ладони амулет. Это будто прояснило сознание эльфа, в глазах блеснула осознанность, по вискам и щекам потек пот. — Не сдавайся, Хару. Ты сильнее себя, — шепнул ему товарищ, пока второй уже командирским тоном раздавал хозяйке указания насчет ушата воды и полотна на лоб. Агнешка отреагировала не сразу. Она с полным непониманием смотрела на компанию. И даже представить не могла, что перед ней тот, кого она сама только что называла Жизнью.