Лицо на замену

      Я встретил его в клубе. В гей-клубе, где есть хорошие фирменные коктейли, приятная музыка, ненавязчивая атмосфера и вполне адекватные люди, с которыми здорово проводить время. Я пришёл со своей компанией и ни на что не рассчитывал. Он тоже пришёл со своей и танцевал с ней. О чём-то переговаривался, улыбался и смеялся.       В первую очередь меня привлекли его движения. Плавные, лёгкие, манящие. Его тело умело извивалось, даже если он просто попеременно поднимал и опускал руки – было в этом что-то родственное движениям спокойной змеи. Ещё чувствовалось, как ему безразлично мнение окружающих, он отдавался этому, потому что хотел, потому что была подходящая музыка.       Свет играл на его тёмных волосах и лице, очерчивая то скромные скулы, то тонкие губы, то отбрасывал тени длинных ресниц. А что выражало его лицо… безграничное довольство. Собой, окружением, тем, что происходит. Это гипнотизировало. Пока я тянул первый коктейль, только и делал, что пялился на него. Удивительно, как он не обратил на меня внимание. Похоже, он был полностью поглощён собой.       Когда песня закончилась, он ушёл. Пропал из виду, потом появился снова. За руку с девушкой. Я сразу решил, что это была его подруга. Не девушка. Почему-то это чувствовалось. Или я хотел, чтобы так было.       Мне понадобилось три коктейля, чтобы решить, хочу ли я подойти к нему, рассчитываю ли я не уходить сегодня один и что ожидаю получить. Как добил третий, встал и подошёл, дождался, когда закончится музыка и заговорил. Кажется, я был слишком серьёзен. Говорил громко и рублено. Тогда-то я понял, как мне важно получить его согласие. Так он мне понравился.       Он слушал меня, кажется, готов был отказаться, но сказал, что составит мне компанию после того, как его знакомые разойдутся. Если я в это время ещё буду здесь, мы уйдём вместе. Я был готов и прождал его до трёх часов. Мои друзья, к слову, тоже задержались. И мы ушли раньше них.       Поехали ко мне и до утра упивались друг другом. У меня уже давно такого не было – чтобы человек, которого я только встретил, настолько оправдывал мои ожидания. Хотя я ничего особенного не ждал. Да, приятное лицо, красивое тело со множеством родинок, удачная форма туловища… я не ждал от этих параметров чего-то большего, но его поведение, манера, эти его складные, плавные движения, неторопливость делали своё дело. Тогда я впервые за долгое время подумал: «Вот, оно самое», будто до этого не знал, как это «оно самое» должно выглядеть.       На улице уже светало. Мы лежали под одеялом на кровати. Ему, кажется, спать совсем не хотелось.       — Так, — сказал он, глядя на меня: своими сочными, синими глазами, — тебе понравилось моё лицо?       Мне хотелось спать, и я не совсем понимал, что он имеет в виду.       — Мне ты весь понравился, — ответил я, чувствуя, как голова проваливается в подушку.       Он держался на локтях, смотрел на свои руки и ковырялся в ногтях.       — Но лицо ведь сыграло свою роль?       — Да, наверно… — Я еле чесал языком. Зазевался. — В моём вкусе.       — Ага, я про это, — улыбнулся он и снова глянул на меня, прищурился, — хорошее лицо, мне тоже нравится. Думаю поносить его подольше.       «Как можно носить лицо? — подумал я. — Разве что только эмоции».       — Не понял, — сказал я и потёрся щекой. — Это как?       — А вот так, это лицо, — он указал на себя пальцем, — совсем не моё. Увидел его среди фоток «Пинтересте» и подумал, да, было бы хорошо такое заиметь. — Он говорил убеждённо и серьёзно. Серьёзнее меня в клубе.       — Ты типа… пластику сделал?       Он моргнул, на его лице не осталось эмоций, кроме лёгкого удивления.       — Нет, ты что, на это нужны баснословные деньги, а у меня столько нет. Всё проще. Но и сложнее. Я просто взял и поменял лицо.       Это уже походило на какой-то бессвязный бред.       — Не понял. — Я моргнул и всё поплыло. — Наверно, меня уже совсем рубит. Не понимаю, что ты имеешь в виду.       — Ну вот смотри, — он коснулся моего носа, — захотел бы ты изменить его форму, взял и изменил, вот так, — он зажал его посередине, — немножко вправо, немножко влево, вверх, вниз, удлинить, укоротить, и готово. Также можно сделать со всем лицом.       — Нет, — я усмехнулся, — не можно. Это нереально.       — Вполне реально.       — Ты же меня сейчас разводишь? Это самый тупой способ, который можно было придумать. — Почему-то я засмеялся.       Он подхватил.       — Только я ничего не придумал. — Он всё об этом.       — И как же ты это делаешь?.. Со всем лицом? — Я решил ему подыграть.       — О, довольно просто, набираю в чайник побольше воды и ставлю кипятиться.       — А это ещё зачем?       — А ты слушай дальше. — Он взял меня за плечо, потрепал немного. — Вот, ставлю кипятиться, жду, когда закипит, снимаю и иду в ванную. С чайником. Без чайника это бессмысленно. Так вот, встаю на колени перед ванной, ну, потому что не хочу ничего пролить, я там никому не молюсь, если что. Так вот, лицо над ванной, чайник в руке и поливаю.       — Не понял. Что поливаешь?       — Лицо. Кипятком из чайника.       Тогда я понял, что начинается какая-то дичь. Он меня обманывал, при чём довольно откровенно.       — Не гони, у тебя лицо от этого в месиво должно быть.       — В этом и суть! Оно реально в месиво, и я потом с этим месивом работаю. Боль адская, конечно, всё вроде бы и жжёт – ну, как жжёт, сгорает заживо, – и в то же время абсолютно онемевает. Всё на такой тонкой грани, — он сводит ладони вместе оставляя маленькую щель между ними, — что сложно передать словами. Так вот, лицо в дерьмо, а я беру руками и леплю что мне там нужно, пока оно, ну, как пластилин. Разрез глаз меняю, губы, нос, уши. Хотя… — вздохнул он, — скажу честно, это буквально ничего не значит, пока ты не работаешь с костями. А с костями работать больно. У тебя был скачок роста? Вот типа того же, кости меняются, а они же меняться не должны! Так вот, хуже ожогов только привыкать к боли костей. Я поэтому рост свой не меняю. Слишком больно будет, лучше буду низким, но с красивым лицом, — он демонстрирует широкую улыбку и подпирает тыльной стороной ладони подбородок, — но результат же стоит того, скажи?       Я с усилием моргнул. Я уже почти отрубился.       — Скажу, что это дичь. А ты – фантазёр.       Он засмеялся.       — Знаю я такую песню. «Фантазёр, ты меня называла».       На этом я заснул.       Проснулся уже один. Дверь не была закрыта на ключ. Его вещей не было. Его не было. Только на раковине стояла перевёрнутая кружка в лужице воды. Он ушёл и больше я его не видел.       Я не знал ни его телефона, ни его имени. Мы провели ночь вместе и этого, казалось, должно быть достаточно. Но я не мог выкинуть его из головы, не мог забыть. Ни его, ни его бредовых россказней про то, как он меняет своё лицо. Вспоминал и думал каждый раз, что это могла придумать только воспалённая фантазия. Воспалённая от скуки, например. Но чем был я лучше, если не мог забыть об этой фантазии? О её фантазёре?       Когда мы возвращались в клуб, я выискивал его, но нигде не видел. Примерно месяц спустя я наткнулся на девушку, с которой он держался за руку. Она мне помочь не смогла, сказала, что они только тем вечером и познакомились, своего имени он не говорил. Вообще он просто пришёл и очень ловко влился в их компанию. Она не жаловалась, только сказала, что для этого действительно нужны хорошие коммуникативные навыки. Навыки-то были хороши, но меня они только отдалили. Его никто не знал раньше, с ним никто раньше не общался и никто раньше его не видел.       Он был как человек-невидимка. Скрылся так же легко, как и появился.       Я потерял всякую надежду увидеть его снова. Было бы что терять, говорил я себе, ничего же не было, просто он очень мне понравился, в нём было что-то цепляющее, чего в других я не находил. Это могло быть связано только с телесным наслаждением, но разве не все мы хотим найти то, что будет нам идеально подходить? Вот и я не хотел этого терять. Не хотел от этого отказываться.       Спустя два месяца я всё реже вспоминал о нём, даже почти не вспоминал, если не брать в расчёт те моменты, когда путал его со случайным прохожим. Он был просто похож, но им не был. Так я подумал, что случилось и сейчас, когда прижался к двери вагона, которая соседствовала с дверью соседнего. Затупал в телефоне, поднял голову, посмотрел в следующий вагон и увидел знакомую рубашку – коллаж из мелких китайских плакатов. Такая была на нём. Я ни у кого больше ничего подобного не встречал и сразу подумал, что это он, но увидел лицо в профиль и понял, что ошибся. Это лицо было совсем детским: глаза большие, губы пухлые, скул не видать. Кожа бледная, усыпана веснушками, а волосы блондинистые. Это был не он, но я не мог оторваться, потому что, кажется, почувствовал, как всё обвалилось.       Этот парень заметил меня – оторвался от телефона и поднял голову. Глаза были карими. И разрез… другой. Я тут же отвёл взгляд и развернулся спиной к стеклу. Прицепился же. Отпустил бы давно, но не мог. Внутри глодало. Будто это мог быть мой единственный шанс, который я не должен отпускать. Не должен, но не подумал, как мне оставить его при себе. Тогда я не думал, что так серьёзно залипну на нём. Я закрыл глаза. Поезд остановился. Я сделал пару вдохов-выдохов, и диктор пропел священные слова о том, что двери закрываются. Я открыл глаза. Посмотрел перед собой, а передо мной был этот мальчишка. Только ростом они были схожи. И этой рубашкой.       — Привет, — сказал он, когда поезд зашипел.       Я всегда хорошо запоминал голоса. Лучше лиц. И, когда я услышал его, то понял: всё, о чём он говорил, было правдой.