Черные воды

Острое желание закурить и почувствовать яблочный след на губах — почти единственное, что удерживает Руслана в этом дне. На улице теплеет, но такого отмеренного по каплям тепла никому не достаточно. И с этим дефектным месяцем у него отношения складываются исключительно в пределах тропа «любовь-ненависть», но в конечном итоге он — всё, что у него есть. Май в этом году холодный, и разряженный весенний воздух не действует отрезвляюще. Руслан ненавидит весну так сильно, что любит — она приносит странные метаморфозы, и руки от её натиска становятся совсем ледяными. Температура на улице уже поднялась достаточно, чтобы солнце начало воплощать свой кровожадный план, и для Руслана нет ничего прекраснее и ужаснее этих дней. Упрямое солнце возьмёт своё, как и всегда, и первые капли влаги осядут на ледяной корке. В колючем, неуютном мае на Енисее лёд только вскрывается, и начинается половодье. В мае Руслан чаще пропадает из дома и смеётся почему-то тоже чаще. В мае он идёт по своим делам и видит Юру там, где его быть не должно, курящего у мутной стены, в наполовину распахнутой олимпийке. Чёрного, смольного, как угольное пятно на снегу. И единственная мысль, которая занимает голову — блять, как же хочется курить. Часть его тогда хочет спросить, что Юра забыл здесь, на его, Руслана, территории, но подавляющей части нет до этого дела. Небо плотно перекрыто проводами и облаками. Воздух под ними холодный и сушит щеки. Юра стоит, втыкает в свой телефон и когда поднимает взгляд, сразу делает очень сложное лицо. — Ты. И ох, если жизнь сама предоставила Руслану такой подарок, то кто он, блять, такой, чтобы от него отказываться. — Я. Он прикидывает, как бы улыбнуться так, чтобы Юру скукожило сильнее. За редкие, но прицельные встречи успел поднатореть — может ведь быть способным учеником, когда хочет. Ему кажется, что он слышит фантомный скрежет зубов, но он только нагоняет на лицо улыбку и слегка дёргает вниз рукав куртки. Пусть точит, дурак, свои зубки об него сколько хочет. За этим он к нему и подошёл. Дайте ему немного времени, притянутый за уши повод и хоть одну торчащую нитку — только бы зацепиться, и вот Юре уже вслепую раскроили какой-нибудь шов. Дайте ему почувствовать след клубничной крови на губах, и он прокусит насквозь кого угодно. —И что ты здесь делаешь. —Я хотел первым задать этот вопрос, сладкий? Кажется, Юра не очень настроен на разговор. Очень грустно за него, потому что Руслану нечем заняться, и ему очень давно не хватало свежего воздуха. Он ненамеренно остаётся настолько надолго, насколько может, не обращая внимания на ворчания, как в детстве учили не обращать внимания на бродячую собаку, если она начинает рычать. Не подавать виду и постараться отойти как можно медленнее и дальше. Вторая часть урока остаётся благополучно проигнорированной, и, ладно, может быть он не такой уж и способный. И эта абсурдная встреча должна была быть единоразовой акцией, потому что несмотря на все усилия сохранять впечатление невозмутимости и желание понадоедать, обычно у Руслана самого крыша начинает крениться уже после пятнадцати минут нахождения рядом с Юрой. Так что да, Руслан просто хотел немного побесить и смыться. Таков был замысел. Но на самом деле уже тогда он чувствует это. Руки совсем не прогреваются даже в карманах, а ещё впервые за долгое время хочется погрызть ногти. Что-то происходит или произойдёт. Тонкий, сиплый скрежет в ушах становится сильнее. С таким звуком Юра обычно выражает своё недовольство, с таким же звуком Енисей затачивает лёд над собой до гладкости шёлка. Бежит вперёд, надсекая молочный туман — домашняя пародия на бесконечность. Когда наступает половодье, лёд поэтично рвётся, выпуская стылую смерть наружу. И наступает особенное время. Тихая радость потерянных бумажных корабликов и скомканных полиэтиленовых пакетов. Зардевшаяся под закатным солнцем вода, мягко зацелованная тысячами снежинок, а под ней — кладбище утонувших машин. Руслан знает. Нечеловеческая, голая ярость речного потока — и есть свобода. Поэтому людей так к ней влечёт. Руслан прожил неприлично много лет, но с ней знаком до сих пор через семь рукопожатий. Он знает, что от неё срывает крышу. На всем этом прошитом от края до края свинцовыми лесками свете она одна не привязана ни к чему — даже к собственной жизни. И когда она целует тебя в колено, лоб или грудь, получается шрам. Холодными ночами, освещённый только одиноким торшером, он будет казаться особенно красивым. Юра злой и кусачий с автоматически включающимся режимом бешеной псины каждый раз, когда видит Руслана, но все равно каждый раз хочется раскалить его ещё сильнее. Чтобы сомнительное чувство самосохранения весело помахало ручкой и убежало, напевая под нос мелодию из его кошмаров. Руслану плевать на это, у него дома все удлинители без предохранителя и все, кто там бывал чаще, чем один раз, знают об этом. — Блять, убереги меня от своих пидорских пассажей, пожалуйста. Юра резко поводит плечами и отстраняется так далеко, как будто между ними нет трёх широких шагов. Их встреча на вкус как сцена из низкобюджетного ситкома — то есть совершенно безвкусная. Руслан просто ненадолго заехал по делам к Коле в это громоздкое бетонное чудовище, которое все остальные любовно называют офисом, а после того, как освободился, традиционно отправился в курилку. Курилка оказалась уже занятой металлической, до помутнения стёкол на окнах душной аурой Юры, и его цветущее, пышущее здоровьем лицо при виде Руслана стало ещё безжизненнее. И вот они здесь, внезапно разрезают тесное пространство и висящее в воздухе напряжение на двоих. Не думал же Юра в самом деле что Руслан сейчас уйдёт. Это, блять, его курилка. Поэтому он уже целую минуту занимается безобидным террором и игнорирует тикающий счётчик чужого терпения мастерски, даже не прилагая усилий. — Мм, дай подумать, — слова растягивает, как жвачку; как нитку, торчавшую из олимпийки Юры в начале разрушительного, уродливого мая. — Неа. Не хочу. Поболтаем лучше? — Я не буду с тобой болтать. — Ну почему ты такой кислый? Ты не рад меня видеть? Руслан тоже не сказать, что рад. Они сейчас не в Красноярске, и пусть это не его город, но это всё ещё его территория, и чувствует он себя здесь вполне свободно. Хотя, опять же, не сказать, что его бы смутило, если бы это было не так. К Дугару он всегда приезжает как к себе домой, случайно разливая алкоголь, замаскированный под кофе в термокружке, на асфальт, и он более чем очень хорошо знаком с ночной жизнью Иркутска. В Новосибирск он чаще всего приезжает, чтобы разосраться с Колей, но как бы ни заканчивались их встречи, здесь Руслан никогда не бросает окурок мимо урны. Однажды он вместе с Дугаром даже посетил Улан-Удэ — и смылся втихую через два дня. «Руслан, на тебя точит зубы почти вся Сибирь» — это слова Дугара. Железная прямота, которую Руслан ценит. Тот же Коля бы на его месте сказал: «Руслан, меня настораживают твои натянутые отношения с коллегами», и посмотрел бы на него обеспокоенно. Иногда Руслану кажется, что если в его стакан подмешают реагенты и ему прожжёт внутренности насквозь прямо на глазах у Коли, он просто окинет его строгим заботливым взглядом и скажет: «Руслан, меня это настораживает». Все эти слова не предназначены для того, чтобы отскакивать от тела, как резиновые пули. Они должны проколоть его, пройтись секущей линией или оставить хотя бы комариный укус. Чтобы лишний раз не расстраивать друзей, уместно притвориться, что это работает. Юра будет пытаться загрызть его до костей, смена локаций этого не изменит, но у него никогда ничего не получится на самом деле. Если что-то и заденет, Руслан всегда может просто приехать в Челябинск и оттоптать все клумбы. Поэтому, да. Не существует такого города, где Руслан бы постеснялся своей натуры. Они стоят молча, ответа от Юры он так и не добивается, поэтому остаётся только смотреть, как солнце пытается дотянуться до них через окно. В стекле отражаются их неясные силуэты. Руслан может видеть, как лучи ласково сцеловывают пыль с его рыжих волос. Солнце вообще любит Руслана сильно, но только в мае. А вот в волосах Юры оно как будто теряется, и это странно — не могут же они быть настолько чёрными. Юра всё ещё молчит, и начинает казаться, что у него стоит какое-то ограничение на слова, которые можно выделить Руслану в день и не сойти с ума. Требуются две короткие последние затяжки, чтобы он снова открыл рот. — Енисейский, отъебись. Кажется, лимит все таки исчерпан. Юра, не прощаясь, проходит мимо, игнорируя долгий, точёный взгляд, провожающий его затылок. Так кончается их время, и никому не хочется повернуть его вспять. Волосы Юры и правда чернильные, цвета ядовитой подземной нефти или космической пустоты, стремящейся поглотить любой свет. Май не любит такие волосы — а Руслана они пугают. Юрочка с его тупыми шутками и прокуренными ветровками — это скатиться с карниза небоскрёба в объятия безлунной полуночи. Это подходить к страшному дому с приведениями и знать, что дом сделает всё, чтобы размазать тебя по полу и похоронить где-то под собой. Вдребезги, всмятку, в пыль, в раскрошенный под ногтями турмалин. Руслан приезжает в Челябинск в середине мая. Дугар спрашивает, зачем, он в ответ огрызается, что за фиточаем. Травяные сборы из уральской тайги, конечно, полезны, но на самом деле ему просто хочется отвлечься от себя, а своё присутствие он ощущает даже в соседних городах — очередное ненужное никому подтверждение его вездесущности. Ему надо, чтобы не было знакомых лиц, чтобы не было знакомых мостов и чтобы не было знакомых клубов. Знакомое лицо у него, конечно, здесь есть, но только одно и не то. С такой же целью можно было поехать куда угодно в другое место, но на самом деле всё за него решает этот маленький заносчивый червячок в голове, который просыпается редко, но каждый раз давит нелепыми мыслями, такими, как: «просто убедись, что ты всё ещё красивее его». Что его мосты лучше освещаются в холодные ночи, а по его улицам приятнее гулять, будучи навеселе. Приезжает и сам над собой смеётся, потому что Челябинск — это такой же Красноярск, только более душный и латентный. Юра будет злиться на него до посинения, если узнает, но он не узнает. Остаётся только радоваться, что хотя бы векторы самоуничтожения у них разные. Если копнуть ещё глубже, то Руслан сам не знает, чего он хочет добиться. Он обедает в кафе, наблюдая, как люди по ту сторону окна куда-то спешат. Проходит немного по скверу, поворачивает обратно, доезжает до другого района и закатывает глаза, проходя мимо музея трудовой и боевой славы. Тяжесть этого города граничит с грубостью, простота — с домашним уютом, но уютом кухонным, душащим, ограниченным нежным светом люстры. Такую нежность Руслан ненавидит. Он видит, как лучи закатного солнца спотыкаются о бетонные коробки. Их тусклый серый цвет заглушает эту резкость — и она настолько проста и неказиста, что почти неинтересна — но такая горькая на вкус. Красиво, но тоскливо до смерти. Щемяще, прозаично, пресно. Но всё равно красиво по-своему. Руслан уезжает обратно с пустым сердцем тем же вечером, потому что увидел достаточно. Он думает, что может убежать от Енисея, если потеряет его из вида, но различает знакомый силуэт в раскрытой пасти Ангары, и в первый раз это сходит за случайность. Здоровается с одними и теми же призраками в течениях Селенги и в плавном, дремучем спокойствии Оби и открывает для себя жестокую закономерность. Руслану не нужно пересекать всю Челябинскую область, чтобы зазубрить её на зубок и свить себе новое гнёздышко. Ему будет достаточно один раз увидеть Миасс, чтобы ощутить себя как дома. Ещё одна случайность: от скуки выискивать на дорогах жёлтые машины, находить одну, потом почти сразу — вторую. Ещё одна жестокая закономерность: считать красные, синие, белые, чтобы потом начать замечать только чёрные, цвета угольной крошки на белом мраморе. Это странно, сложно и одновременно просто до ужаса. Сначала это всегда «иди нахуй, Енисейский», «съебывай в закат», и никакого двойного дна, никаких подоплёк. Потом то же самое «иди нахуй», но очень уж устало, как будто кто-то внезапно решил сдаться. День начинается с «у моих вебкам-студий филиалы по всей Сибири, и я собираюсь сделать твой вонючий город своей новой колонией», а кончается на «что тебе нравится больше, вино или ликёр?». Юра говорит, что водка, и это так же блядски предсказуемо, как и всё остальное в нём. И всё равно немного ведёт. Водка так водка. Они не договариваются о встречах, потому что они не друзья и уж точно не кто-то кроме. Их перепалки теперь короткие, но все такие же насыщенные и звучные. Как-то так получается, что они находят друг друга, как будто точно знают, где окажутся. Делают это неосознанно. И если никто из его, прости господи, друзей-сибиряков не хочет заставить Руслана выйти из берегов, он знает, где найти того, кто всегда готов. Паланик же писал: «я не хочу умереть без единого шрама». С их нелепыми, бесконечными жизнями только такое читать и остаётся. Никто об этом не просит, но со временем становится заметно, что они с Юрой унизительно похожи, как минимум в том, насколько сложно с ними бывает тем, кто ими дорожит. Но Юра — зазноба для намного большего количества сердец, и Руслан радуется, что ему приходится немного тяжелее. Ему кажется, что это справедливо. Руслан в своей жизни падал множество раз. А если бы каждый удар оставлял после себя след, он бы давно растёкся с шипящим звуком унылой радиоактивной лужей кому-нибудь под ноги. И обязательно попросил бы пройтись по себе на дорожку, и только босиком. Его тело — не залитая целомудренным светом лужайка, а тропа здоровья из битого стекла. Он сделает всё, чтобы потом точно не пожалеть, и чтобы разъесть подошву и утащить кого-нибудь за собой в этот едкий кислотный ад. Юра как-то пошутил, что если бы Харли Квинн была городом, то этот город писали бы с Красноярска. Вся Сибирь смотрит на него осуждающе и, вероятно, считает, что ему нужно наконец-то взять ответственность, а Руслан думает, что ему стоит начать брать деньги за просмотр. В любом случае, дорога нахуй из непротоптанной тропинки превратилась в автомагистраль ещё до того, как человечество придумало автомагистрали. Красноярск — потрясающий город, но он потрясает только своей неприветливостью и фонтанами. У Юры неизменная сигарета между пальцев одной руки и пакет мусора во второй. Мусорные контейнеры у его дома странные и нелепые — почти чистые, изящные в чем-то даже, цвета влюблённой жабы. По холодным бокам наискось стучит дождь. Это красиво. Взгляд падает на чужой рукав; на прожжённый след, едва заметный под таким углом. Глупый след, оставленный неосторожным касанием окурка к ткани. Поверхностный, случайный, под жёлтым светом фонаря — почти оскорбительный. Этого достаточно, чтобы разбудить червячка в голове, чтобы он зарылся поглубже и начал отправлять маленькие импульсы — один за другим, один за другим. Неяркими вспышками: я тоже так могу. Может оставить шрамы без внимания так, будто не он ответственен за их появление, после того, как разбросал их за собой, как некрасивые цветы под ноги. Плевать на пыльные вихри и колючий песок в голове, плевать, если он не замечает, как часто лжёт, но помнит, как долго однажды, очень давно, в единственный раз решался сказать правду, только чтобы потом проглотить неслучившиеся слезы — предвестницы таких вечных обещаний, как никогда больше и это был последний раз. Руслан — безответственный и ветреный лжец, но он не лжёт, когда бьёт, даже когда вслепую, даже если случайно. Герой Паланика, возможно, не хочет умирать без шрамов. А Руслан чисто гипотетически может хотеть много шрамов, чтобы закрывать глаза и в густой темноте собственной квартиры представлять, что он может умереть. Вот так просто — одна причинно-следственная связь, обнажающая всё его существо и разбрасывающая скудное содержимое по полочкам и отсекам. Бегущая строка, ночная автострада, сотни подводных течений и пенных разводов, опрокинутые под одним единственным смыслом. Руслан хочет, чтобы каждый, кто хоть немного ему дорог, что-нибудь в нём распорол. Такой у него язык любви. Но если кто-нибудь однажды придёт к этой мысли сам, Руслан себе этого не простит. Однажды Юра мимоходом роняет, что Руслан тупой и неблагодарный, что ему не нужно обдирать руки, которые пытаются его погладить, особенно если это руки дорогих ему людей. Это внезапно намного серьёзнее, чем что угодно другое, что они могли обсудить, и опаснее, чем всё, что они обсуждали. Что-то тёмное и кровожадное, чутко спящее внутри Руслана, просыпается. Осторожно. Ему с Юрой весело, но у них не те взаимоотношения, чтобы он имел право хоть как-то упоминать вслух их. Цеплять эту тему, чтобы задеть чувство вины или что он там хотел задеть, может быть смешно, но он же не может быть настолько тупым, чтобы не понимать, что это — обоюдоострая пика. И Руслану действительно есть чем поделиться. Юра очень глупый, на самом деле, и похоже, это остаётся секретом только для него самого, потому что все знают, что самые жуткие раны наносятся от злости или из глупости, но он никогда не злится на своих друзей (Руслан ему не друг и никогда не хотел им быть). Руслан видел уральцев нечасто, за что он бесконечно рад, и почти всегда — в формальной обстановке, но иногда этого бывает достаточно, чтобы сделать выводы. И если Юра на самом деле не тупой, как пробка, то почему Руслан смотрит в спину Константина и почти может дотронуться до этой тошнотворной, гнетущей, никому не нужной тоски. Почему Анна бросает тревожные взгляды в его сторону в ответ на приступы глухого кашля, и в одну секунду лицо у неё обычное, а в другую — почти просвечивающее насквозь решето. Дно Енисея всегда удобрено машинами. Больше всего жизнь любит шрамы, даже если они вот такие — случайные, даже смертельные. Дорожные знаки хладнокровно предупреждают, что следующий километр станет последним, но всем всегда на них плевать. Потому что когда лёд трескается и хлюпает под шинами, вода становится вкуснее. Надо было привезти Юру к Енисею и показать пальцем на эти сколы. Но Юра не захочет никуда смотреть, и поэтому стоит здесь и снова истекает кислотой, пока Руслан не опомнился и не начал давиться своим ядом. Только в этот раз, когда он достаёт себе сигарету, рука Руслана медленно тянется к своей пачке в карман и останавливается по пути. Не то, чтобы он не предполагал, каким будет чужое настроение, и не то, чтобы ему настолько интересно. Просто Юра сегодня выглядит ещё хуже, чем обычно, его кожа почти цвета мела и смоль под глазами настолько густая, что кажется, может стечь по щекам. У Челябинска чёрное небо, и Руслан по себе знает, какие незабываемые ощущения оно приносит каждый раз. Невозможность сделать полноценный вдох, тяжесть в лёгких и в груди, вечный тремор в руках и желание лезть не на стену, а сразу в окно — его самые постоянные друзья с тех пор, как он повзрослел. Как будто ты — силиконовая формочка для мыла, в которую залили грязь с улицы. Можно подождать, когда это пройдёт, но нужно быть очень тупым и самонадеянным, чтобы думать, что это не вернётся. Однако, кажется, у Юры с этим проблем нет. Ещё бы они были, с его-то богатым опытом. Смешно, что Юре нужно окунуться в эту кислоту с головой, чтобы перестать скрипеть и кидаться в Руслана убийственными взглядами, но никто не жалуется. Юра держит руку на кнопке «дать по съебам» каждый раз, когда они оказываются рядом в любое другое время, не стесняется в выражениях и бросается на него как только начинает чувствовать, что почва под ним становится рыхлой. А в момент почти абсолютной, тотальной уязвимости Руслан оказывается почти единственным, кого он подпускает к себе на расстояние вытянутой руки. Никто из них не скажет этого вслух, но Руслан знает: это потому, что он знаком с лицом чёрного неба так давно, что мог бы написать его на холсте с закрытыми глазами. Для этого ему бы понадобился только один цвет. И он знает, как тяжело бывает в такие дни тратить силы просто на существование, не говоря о том, чтобы пытаться пустить пыль в глаза другим, сделать всё, чтобы никто не понял, насколько сложнее даётся каждый раз в сравнении с предыдущим. Поэтому не будет казаться странным, если Руслан ненадолго припрячет клыки. Танцевать над огнём, обжигая пятки, весело, только когда огонь горит идеей их обжечь. Приятно, что ему не надо долго думать над тем, как растрясти Юру, потому что эту ходячую библию негейской маскулинной натуральности так просто прочесть, что для этого даже не обязательно уметь читать. И рука сама тянется к другому карману, выуживая оттуда холодный прямоугольник. Юра закуривает, смотря вперёд, но вскоре не выдерживает и поворачивается, когда нос чувствует сладкий запах. — Серьёзно? Ты блять, серь... а впрочем, забудь. Что ещё от тебя ожидать. Руслан мелко улыбается в его сторону и поднимает голову вверх, выпуская изо рта малиновый пар. Догадался бы он раньше, что Юру можно выманить из его дыры сраной малиной, не распинался бы перед ним до этого. Хотя, наверное, его можно вывести буквально всем, что делает Руслан, даже если он делает это ненамеренно. — Мм? Хочешь попробовать? Руслан опирается спиной об стену и очень сильно старается не рассмеяться. Смотрит на Юру. Налезшие на глаза волосы немного мешают, и он пытается их сдуть. Есть всё-таки что-то в этом моменте. — Нет. — Жаль. Есть всё-таки в этом моменте что-то, что подпитывает внутреннюю тягу Руслана к саморазрушению. И то, что потусторонний, замогильный блеск в чужих глазах исчезает, хоть и всего лишь на мгновение, просто приятный бонус. Руслан немного наклоняется вперёд, чтобы выдохнуть густое малиновое облако этому ублюдку прямо в лицо. Он каждый раз ходит по острию ножа с такой упоительной беспечностью, будто нож не заточен и не может разодрать ему ноги. Курит на балконе, смотрит сначала на Юру, потом на облака, видит пышные ватки на небе. Принципиально малиновые. Интересно, как так вышло, что он тут оказался. Ладно, не так уж и интересно. Провода стоят на месте, свидетели тысяч сцен из жизни незнакомцев, которые хочется забыть и невысказанных обидных слов, которые хочется запомнить до следующей ссоры — пережёванных в голове и отточенных о собственные зубы. Чтобы огреть ими со спины потом и причинить что-то кроме добра, чтобы было больно, но не летально — люди всё-таки. Руслан прячется между ними и сам напоминает себе злого клоуна из «Оно». Сидит в своей канализации, выбирается поесть, никуда не торопится и никогда не уходит. Естественно, он не может не взаимодействовать с жителями Красноярска в повседневной жизни. Более того, у него даже есть достаточно много знакомых, полезных в разных ситуациях. Руслану не особо интересно, какое впечатление о себе он складывает в их глазах: есть те, кому он нравится и есть те, кому не очень. И тем, и другим он всегда посылает одинаковые улыбки, когда уходит. Нередко бывают конфликты, в которые Руслана никогда не надо звать дважды, и чем бы они ни заканчивались, они не способны сдуть даже мелкую пыль с его ресниц. В такие моменты червячок в голове цедит только: Печально, если я тебе не нравлюсь, потому что я такой, какой есть из-за тебя. А ты такой из-за меня. Видишь, как крепко мы связаны. Но в плохие дни он думает другое: Я тебя вовсе не ненавижу. Если бы я мог, я бы утопил тебя в этой ненависти, если это то, о чем ты просишь. Но я так сильно ненавижу то, что ты бы действительно утонул. Утонул бы и умер, а я так не умею. Я бы стоял там и морозил ноги в воде до следующего мая. И я никогда об этом не просил. Юра огрызается в ответ на большинство его слов, ругается, но возвращается каждый раз. И это — больше, чем нужно. Он продолжает вылавливать его раз за разом, каждый раз пытаясь вывести из себя по-новому. У Юры лицо как будто железными гвоздями прибитое и эмоциональный диапазон рыбы. В последнем Руслан не сильно от него отличается, конечно. Но он хочет раскалить Юру так сильно, чтобы можно было по-настоящему обжечься. До слепой боли, глухого треска. Добела. В какой-то неопознанный момент это становится чем-то почти привычным. Енисей сдержит под собой белесую, первобытную смерть прочным ледяным щитом, только если идти на цыпочках. Юре он не нравится ни в одном из смыслов, и это видно по глазам. А ещё по тому, как много невидимых шрамов он старается неосторожно рассыпать после себя каждый раз, когда уходит. Такие подарки не делают тем, кто нравится, но Руслану и не нужно ему нравиться. Никогда не наступай на лёд, если не умеешь под ним дышать. А если наступил, то дыши, пока не надышишься. Они не надышатся никогда, потому что они не смертны. Вот такая истина — простая, как кирпич, на вкус отдаёт бензином. Может быть, Юра тоже сыт ей по горло. Матрац немного проседает, когда он возвращается домой поздними ночами и падает на свою кровать, обычно слишком пьяный, чтобы подготовить себе на утро воды, слишком пьяный даже для того, чтобы снять одежду, и в такие секунды всё постоянство вселенной схлопывается внутри головы. То, что не влезает, растекается по кровати. Руслану тоже хочется выйти из берегов или потрескаться под чьей-нибудь подошвой. Или обернуть студёные руки вокруг чужих ног и потянуть вниз. Только дураки бегут по льду Енисея в половодье. Дураки, которые мечтают умереть. Он был таким, сколько себя помнил — горел лесами, отхаркивал грязь из лёгких и никогда не оборачивался назад, потому что слишком хорошо чувствовал, когда на него смотрят. Казалось, что на него смотрели каждую секунду. Ему не страшно быть несерьёзным, не страшно пускать себя в свободное плавание. Руслан может уйти на год путешествовать автостопом за полярный круг и вернуться домой со свежей клубникой. Какая разница, насколько сильный ветер в его башке, если в конце концов собственная кровать пригвоздит к себе и не позволит погрузиться глубже — под лёд, на дно, в ебаное закулисье. Руслан лёгкий, как килограмм перьев. Лёгкий, как тест от самого ебанутого препода самой ебанутой кафедры самого ебанутого университета. Он либо идёт по рельсам вприпрыжку, либо шатается пьяно, пересчитывая собой все острые углы в комнате. Либо выбирается сухим из таких вод, где остальные бы захлебнулись, не дотянувшись рукой до поверхности, либо получает страшный шрам от того, что рукой хватает разбитую розочку бутылки. Ему не страшно, когда яростное солнце выжигает красноярские леса огромными пятнами. Трава трескается, загорается пылко, как будто к тетрадному листу поднесли зажигалку. Зажигалка захватывает край листа, гладит и греет. Край горит. Кажется, очередь Руслана решила не ждать долго, а завалиться с оглушающей тишиной через хлипкую дверь почти сразу после Юры. Ну проходи, не стой на пороге, даже если тебе и не рады — никогда не рады, вообще-то, но тебе же всё равно. Когда будешь уходить, закрой за собой поплотнее. Распорядок таких дней всегда одинаковый, скучный до смерти, но рутина успокаивает. Руслан встаёт, чтобы зашторить окна наглухо и дрожащей рукой ставит чайник. Дальше по списку — лежать на кровати или на холодном полу до тех пор, пока не покажется, что он слился с интерьером в мгновении вечной ебаной синергии. Потом он отпишется Дугару (как минимум раз в день, обязательно, иначе я вылью нахуй весь твой запас алкоголя в раковину и отгрызу тебе колени, Руслан, и я именно это имею в виду) и, если соберёт достаточно сил, будет отмокать в холодном душе до посинения. Вода всегда его успокаивает. Со стороны стола издаётся короткая вибрация. Взять телефон в руку кажется действием почти невыполнимым, однако, опять же, если это Дугар или Коля, ему лучше ответить. Что ж, это не Дугар и не Коля.

17:19, конч: я в твоей помойке по делам кости. если ты дома с каким-нибудь хахалем, отошли его до моего приезда или я заблюю тебе коврик еще у меня с собой ликёр, подарок знакомого. костя такое говно не пьет но тебе наверно зайдет

Несколько минут Руслан проводит в глубоком ступоре. У вселенной, должно быть, не всё в порядке, раз Юра решил навязаться к нему в гости в своей особенной манере, отличающейся полным отсутствием манер. Но не Руслану, конечно, читать такие лекции. Игнорировать эту странность не получается.

17:23, Вы: тебя чем-то переебало на заводе? с чего мне тебя пускать

17:24, конч: похуй, подарю ликёр кому-нибудь или вылью в твой фонтан

Голова настолько тяжёлая, что давит на тело, призывая оставаться в постели, но сон не идёт, и он знает: пройдёт ещё много времени, прежде чем получится нормально заснуть. Руслан никого не хочет видеть в такие дни — даже обычная улыбка едва удаётся, да и выглядит он не особо презентабельно, и любой другой раз он бы без лишних сантиментов послал нахуй. Дни под чёрным небом невыносимы, но это только его дни — для этого и существует распорядок, который, вообще-то, исключает почти все контакты с окружением помимо неизбежных. Юре ни в какой вселенной не светит стать такой неизбежностью на постоянной основе, но именно в этот раз почему-то хочется сделать исключение. Руслан и правда настолько дурной, что делает это.

17:32, Вы: не смей блять даже дышать на мои фонтаны я скину адрес

Ебаный чудик. Проходит некоторое время и Руслан как раз выходит из долгого, ослепляюще холодного душа, когда раздаётся звонок в дверь. По кислому лицу Юры кажется, что в его спину упирается заряженный ствол, в его руке тоскливо качается дешёвая маечка, внутри которой лежит бутылка. Руслану почти хочется его распотрошить прямо на пороге, но сил на это вряд ли хватит. Да и интересно теперь, что будет. — Лицо попроще. Ты сам пришёл. И он отходит в сторону, впуская гостя. Юра проходит внутрь, и всё его нутро как будто кричит о неловкости и неверии в происходящее. Что ж, хотя бы их настроение на этот раз примерно одинаковое. Они так и стоят несколько секунд в абсолютном молчании, пока Руслан не отмирает и не идёт снова ставить чайник. Вода, наверное, уже остыла. Грязная пепельница на столе методично препарирует солнечные лучи. Юра сидит на стуле с неопределённым выражением лица и выглядит таким скованным, будто эта кухня способна его сожрать. Зря боится — сегодня его не сможет сожрать даже Руслан, и по хорошему ему можно было бы уже выдохнуть. Руслан достаёт из шкафа печенья и поворачивается, опираясь спиной о тумбу. — Ты у меня дома с дорогим алкоголем и по своему собственному приглашению. Такое кислое лицо я даже у тебя ещё не видел. Мой город теперь тоже переебёт метеоритом? — Завались. Не буду ничего слушать о моем лице, когда ты сам выглядишь как утопленник. Не сказать, что он не прав. Волосы от воды, мелко капающей на пол и под ворот застиранной футболки, становятся глубокого кровавого оттенка и ощущаются тяжелее. Должно быть, это довольно мрачное зрелище. Вечернее небо за окном отдаёт чем-то сиреневым. Выхлопы фабричных труб накрывают его, как ситец. Птица перелетает над проводами. Это красиво. Уловить момент, когда колотая сталь напряжения начинает осыпаться невидимыми крошками прямо на поверхность обеденного стола — приятно и почти бесценно, но только почти (потому что на самом деле на земле не существует ничего, у чего не было бы цены). Они пьют чай молча, а время в этом тесном пространстве движется совсем странно, как будто ускоряясь и замедляясь одновременно. А может все дело в том, что у Руслана всё ещё ужасно болит голова. Потом он достаёт ликёр и пытается разлить его по тем же самым кружкам, но тремор ему мешает, поэтому Юра берёт это на себя. И вся эта ситуация выглядит настолько безвкусно и пресно, что Руслан начинает её обожать. — Теперь скажешь, зачем ты здесь? — Я тебе уже сказал. Да, конечно, ты мне уже всё сказал, сладкий. А на этот раз, пожалуйста, скажи правду, или хотя бы солги достаточно убедительно, чтобы я смог притвориться, что поверил. — Ага. Дела Кости. В моем городе. Да. Юра сегодня глупее, чем обычно, и то, как он пытается скрыть свою растерянность под маской безразличия, не должно смешить так сильно — Юра вообще не должен его смешить в такие дни. Тот только ведёт плечами резко, будто пытаясь сбросить с них невидимые когти. — Да. Я же так и сказал? — Ты не думаешь, что если бы у Константина были дела в Красноярске, я бы об этом знал? По заторможенному морганию понятно, что он не думал. Пожалуйста, пусть кто-нибудь научит этого ребёнка любви металлургии и танчиков врать нормально и сотрёт из памяти Руслана этот чудовищный, душераздирающе неловкий момент. Пожалуйста, пусть он никогда его не забудет. Юра не отвечает, но ему и не нужно. То, как его рука сжимается в почти неуловимом бессознательном порыве вокруг чашки, вполне прозрачно отвечает за него. И если никто другой до сих пор не смог научить Юрочку лгать, Руслан вполне может стать тем, кто сможет — всего лишь нужно подыграть. Поэтому вместо того, чтобы продолжить давить, он просто опирается рукой о чужие плечи и легонько постукивает кончиками пальцев. Юра ёжится под прикосновением и кидает на него предупреждающий, говорящий взгляд: «убери от меня свою руку, пока я сам её не убрал». Должно быть, холодная, липкая сырость, всё ещё витающая вокруг Руслана, добралась и до него, но он должен был думать о ней до того, как сюда приехал, потому что рядом с Русланом никогда не бывает тепло. Когда он отстраняется, Юра начинает нервно растирать плечо и огрызается: — Мне холодно, когда я на тебя смотрю. Ты что, русалка? Руслан твёрдо смотрит ему в глаза, его голос ровный и плавный, как озёрная гладь. — Да. Нет, но меня тоже можно найти под мостами. Присмотрись к неровным мутным линиям реки или кроши берлинскую лазурь — может быть, ты найдешь меня там, вместе с русалками. Руслан знает, что Юра не будет ни к чему присматриваться. Когда за окном становится совсем темно, он смотрит долго на Юру, который почему-то всё ещё не ушёл, и думает, догадался ли он забронировать себе номер в гостинице. Постно наблюдает, как тот щетинится под его взглядом, закатывает глаза до орбиты, убеждается, что Юра это видит и идёт стелить ему на диване. Так они встречают его чёрное небо и поджигают уродливый май. Руслан много смеётся, Юра много молчит, и никто из них ещё не знает, что в конце месяца чёрное небо сменится чёрными водами. Руслан — это Паланик, но не целиком. В том, как упрямо он любит пускать себя по наклонной, пока ноги не наступят на стеклянную темноту, ярко читается дух Стивена Кинга. Он не чудовище в прямом смысле этого слова и не самый плохой в мире человек, скорее один из миллионов потерянных тел, которые ни в одном из миров не дождутся конца своей истории. Тысячи, тысячи вариантов, и в каждом времена года вроде и сменяются, но в конце концов все месяцы оказываются разными вариациями одного единственного. Приземлённый, бесконечный грязный реализм. Но есть в нём своя страшная романтика. Руслану на самом деле не нужно тупое чувство долга Юры — он будет выбираться из каждой собственноручно вырытой ямы и так, и вряд ли что-то это изменит. Он будет мчать по артериям города, курить на крыше и закрывать свою форточку марлей вместо москитной сетки. Он будет уходить в ночную темноту ещё очень много раз, и каждый раз будет возвращаться к себе в кровать. Люди поменяются, город поменяется, что-то останется прежним. Шрамы не исчезнут, даже если их перестанет быть видно. Руслан никогда не умрёт. Ему не нужны никакие долги, но ему очень сильно, до рези в лёгких нужен свежий воздух, и, вероятно, раз эта конченая комедия всё ещё не прикрылась, Юре он нужен тоже. Поэтому Руслан делает затяжку прямо в машине и давит на газ. Хлопает пальцами, не занятыми сигаретой, по рулю. Он доедет до ебаного Челябинска лишь за тем, чтобы вынести Юре мозги ножками вперёд. В кармане лежит яблочный чампан, и приятно вспоминать, как он заставил Юру отказаться от своих дерьмовых сигарет и подсадил на нормальные. Только Юре больше нравится красный, и в этом выборе не должно быть ничего болезненного. А вот его презрение к малиновому поду Руслана настолько яростное, что это начинает казаться какой-то личной обидой. (— Это даже не какой-нибудь нормальный вкус. Ты выбрал самый... — Пидорский? — Приторный. У тебя от себя зубы не скрипят? — Не знаю. А у тебя? — Ты знаешь ответ. Юркий смешок разрезает воздух, бровь Руслана издевательски поднимается. Юра хмурится и почти подрагивает от негодования. Такой очаровательный.) Руслан приезжает в Челябинск почти ночью, и когда он поднимается к Юре и рассчитывает на что-то агрессивное, отрезвляющее и привычное, а обнаруживает себя в чужой постели, его наконец пробирает на нечеловеческий смех. Как будто что-то противное внутри лопнуло с громким хлюпом. Неприятный осадок хлопьями сигаретного пепла падает ему на кожу. Руслан дышит глубоко и сам себя понять не может. Ему вроде как весело, потому что несмотря на всю эту бесполезную браваду и дешёвый фасад отвращения, не он был тем, кто перевёл их за эту грань, даже если никто ему не поверит. Но если нырять глубже, глубже чем Юра мог бы когда-либо достать, в нём вскипает первобытная, едкая злоба — и вовсе не понятно, на кого она направлена, потому что Юра на самом деле ни в чем не виноват. Просто внезапно всплывает совершенно неуместная, острая мысль. Всего лишь одна маленькая мысль, которая сносит под собой всё веселье. Руслан делил с ним последнюю затяжку — Юра позволял Руслану разделить с ним последнюю затяжку, и они вместе смеялись над подростками в подъездах, прятавшими одноразки, когда они заходили. Юра привозил ему ликёр в Красноярск и был с ним там, пока чёрное небо оседало на его плечах, и Руслан сделал то же самое для него. Руслан помнит, что в холодные вечера, когда он позволял себе отпустить странные, глупые мысли вслух, случайно подбираясь слишком близко к своему собственному дну, Юра был тем, кто молча слушал его, и он был тем, кто отвечал. И тот ликёр был его любимым. Однажды Руслан негромко спросил его, откуда он узнал про него тогда. Откуда он узнал, что нужно к нему приехать. Юра не стал отбиваться оправданиями и отнекиваться, просто уронил, что увидел статью в интернете. В бледных пальцах томно зажигается вторая сигарета, до неё была первая, а до первой счёт был обнулен. Следы под глазами у них почти одинаковые. Надо же, спустя столько времени найти наконец что-то общее. Руслан смотрит на чёрные топи и тоже хочет сделать затяжку. Всё это безумие в самом деле происходило в их реальности, и продолжает происходить до сих пор, когда Юра оказался в постели с ним таким же образом, каким до него оказывались другие. Как если бы это было единственным, что может дать Руслан кому-либо. Как если бы на другое он был не способен. Может быть, на самом деле так и было. Может быть, он просто забыл. В конце концов, он ведь был не против. Юре редко когда удавалось задеть его по-настоящему словами, даже когда он очень старался. А сейчас, смотря на него, докуривающего сигарету на другом краю кровати, бледного, немного взъерошенного, несущего в себе надорванную, выцветающую красоту, Руслан позволяет себе горькую мысль: может быть Юра вовсе не такой тупой, каким выглядит. Может быть, он тоже просто примерялся. Может быть, он тоже хотел распороть внутри него какой-нибудь шов, срезать надоедливую бирку, чтобы не натирало кости. И Руслан в самом деле настолько дурной, настолько дурной, что всё равно остаётся — даже так. Всё равно дотягивается пальцами до чужого плеча, пихает легко, получая в ответ хмурый, недоуменный взгляд, и улыбается почти мягко. Хорошо, ты меня удивил. А теперь пропиши мне, пожалуйста, потому что иногда я забываю, какой сладкой кровь бывает на вкус. Потому что я давно пытаюсь себя похоронить и мне срочно нужен компаньон, чтобы пройтись по рыхлому льду ногами. Никто больше не хочет. То есть, если ты застрял здесь со мной для этого, конечно. Если ты захочешь, я и тебя утяну. Посмотри, свет не дотягивается даже до наших ног. Посмотри, у моей реки дно металлическое. Смотри, внизу целый город-перевертыш с кривыми росчерками обломков. Руслан не скажет ничего из этого. Он скажет: — Тоже хочу. Дай затянуться. Под тусклым освещением, с едва видимыми мурашками от холода на руках и поджатыми пальцами ног, Юра вовсе не выглядит злорадствующим. Он полулежит и, кажется, уже почти уходит в прострацию, и выражение его лица немного потерянное. Выглядит так, будто бедняга переживает крах внутреннего мира или оплакивает свою гетеросексуальность. Этого наблюдения оказывается достаточно, чтобы умерить злость Руслана. Ох. Он, возможно, ошибся на его счёт. Юра действительно почти неприлично тупой. Возможно Руслан в безопасности — пока в безопасности, по крайней мере. Юра не передаёт ему сигарету, но вытягивает руку так, чтобы Руслан смог дотянуться до неё губами. Он может ощутить тяжесть чужого взгляда даже сквозь опущенные ресницы. Интересно, почему он ещё не прогнал его. — Ты реально выглядишь как ебаная русалка. Руслан только закатывает глаза и кивает в сторону пепельницы. — А ты так умрёшь. И пускает хриплый, глухой смешок вдогонку. Не умрёт, конечно. Просто хочется что-то сказать, впервые в жизни — отвлечь от себя, и за секунды чужого замешательства успеть вернуть ногам устойчивую почву. Руслан ждёт, что Юра скажет «вообще-то, ты куришь столько же, сколько и я, долбоеб» или «перестань нести чушь и уходи уже, заебал» или что угодно другое, но не дожидается. Он смотрит ему в глаза и понимает, что злой и страшный дом с привидениями никогда не стал бы даже пытаться его сожрать по-настоящему. Юрино лицо перестаёт выражать что-либо, кроме усталости. Он ловит взгляд Руслана, и росчерки чёрного золота его ресниц, его волосы — больше не злая, ядовитая подземная пустошь, а обыкновенная темнота. Просто тотальное отсутствие света. В этом доме нет ничего, кроме свиста сквозняков и треска половиц, и, возможно, в нём никогда ничего не было. Но уголки его губ немного, совсем чуть-чуть поднимаются вверх, когда он немного отворачивает голову, как будто пытаясь спрятать лицо. А может, это просто игра теней, никто не знает. — Вообще-то, нет. И все таки Юра улыбается, но не потому что это смешно, а потому что по-другому не имеет смысла. В их жизнях вообще не особо много смысла теперь, и с этим уже ничего не сделаешь. За окном доцветает май, а в мае у Руслана руки холоднее, чем обычно, и смеяться ему хочется чаще. И Руслан смеётся.