Дорога проклятых

13-го декабря Фенрир вернулся в столицу. На поезд денег не было, проводники — люди зачерствевшие, но он всё же расколол их и договорился. Его взяли, за это на промежуточной станции он помогал грузить контрабандное шампанское. Поезд полз мимо платформы, рядом с открытым тамбуром катилась девятка с открытым багажником, и на ходу подавали и ставили ящики… Заныла поясница: тяжести таскать — не на то его тело рассчитано, — но после погрузки его посадили в купе проводников, дали вздремнуть.       Приехав, он побродил по вокзалу, размял спину. После отправился на место, в дом, где жила ведьма, проскользнул уже затемно.       На первом этаже была распахнута дверь в кухню, над газовой плитой стояла ведьма: косматые распущенные волосы, острая зелень глаз, полная плавность, неспешность движений. Фенрир поравнялся с порогом, хотел войти, но ведьма качнула плечом, подняла ладонь, будто собиралась толкнуть в грудь.       — Иди наверх. Там пятая дверь слева. Но… раз ты так уж хотел, то выкрути лампочку. Мне всё равно скоро уходить.       И Фенрир, встав на стул, приподнявшись на носках и ни разу не покачнувшись, выкрутил лампочку, отдал ей. Ведьма проводила его, стрельнула глазками вслед.       Пройдя по второму этажу, чтоб не скрипнул вздутый паркет, Фенрир остановился у нужной комнаты, прислушался: напряжённая тишина. Внутри кто-то так же насторожился. Он распахнул дверь. Промедли хоть секунду, дверь распахнула бы Маракхай — она стояла у косяка и, как он, держалась за ручку.       Она оглядела его, бросила:       — Узнал меня? Спросить что-то хочешь?       — Почему это нужно сделать?       Она отвечала быстро, ни разу не сбившись — этот ответ был готов:       — Потому что он — белый, значит, следит за всем. Он — порядок. Всё держит в узде. На мой замысел нужно чуть больше свободы, чуть меньше контроля. Когда ты покончишь с делом, я получу свой халифат на час — день маленькой полной анархии. Я надеюсь на чёрных лебедей. Если всё перевернётся с ног на голову, это будет то, чего я пыталась добиться. Вот и всё. Я просто хочу попробовать.       Фенрир кивнул. Маракхай пропустила его в комнату, закрыла дверь. Рука подрагивала.       — Ладно… Теперь — взглянем…       Она переставила лампу на подоконник, чтобы свет не бросал на окно тени, задёрнула занавески и кинула на стол серебристый портфель, повернув замками к Фенриру. Подцепив крышку за углы, распахнула. Вслух не сказала — дала прочесть с бумаги написанное от руки: это нож гарсиф. Ведьминский костяной клинок. Призрачный.       Фенрир и сам это видел. Ведьма — вдруг, как мотылёк влетел, прилипла к косяку, сложила руки перед грудью, — забормотала:       — Сможешь взять его, сможешь и владеть. А если ему не понравишься, он рассеется и вернётся в могильник, а посмевший коснуться…       Маракхай отрезала:       — Молчи! Такого варианта нет.       Она нависла над столом, сомкнула зубы, чуть прикусила язык, — видно, как вздуваются желваки, подрагивают подбородок и впалые щёки; лицо бледное — в испарине, в глазах лихорадочный блеск. Сбитое дыхание, бешеное сердцебиение… Фенрир отвёл взгляд.       Клинок — костяной, тонкий, из локтевой кости; конец, составляющий запястье, срезан наискось — видна внутренняя полость, края остры, и ниже, до рукояти идёт межкостный гребень — сама по себе острая кромка; полотно клинка покрыто резьбой.       Фенрир снял с плеча сумку и потянулся к ножу, задержал руку над выгнутой рукоятью. — Какой этот нож?       Ведьма то ли молитвенно, то ли в пронзающем её страхе склонила голову. Маракхай оглядела потолок, стену позади себя, прислушалась… сделала новую запись на листе бумаги. Друг за другом слова появлялись: ...нож гарсиф… ятаган... левой... руки       — Давай побыстрее.       Она порвала лист, еле могла дыхание переводить. Зрачок во весь глаз.       Фенрир покачал рукой — уронил ладонь и развернулся, отшагивая к стене.       Ведьма вскрикнула, теряя из виду его левую руку, а когда поймала взглядом, рука была пуста; пустым остался и портфель. Маракхай рассмеялась:       — Следить, Нуки, нужно не за руками, а за оружием.       Фенрир встал под лампу, поднёс нож на раскрытой ладони — его, разворачиваясь, он подхватил, меня руки: с левой на правую. Несколько раз прокрутил, меняя хват — вместе с Маракхай смотрели, как плавно перекатывается свет по костяному клинку. Вновь показав на раскрытой ладони, Фенрир положил нож на портфель.       — Рукоять ушастая, но клинок лежит хорошо. Проблем не будет.       — Ещё бы они были — у тебя!       Маракхай, хлопнув его по плечу, пересекла комнату и стукнула в дверь, отделяющую от них смежную комнату.       — Пусу, приготовь всё!.. Нож надо прятать так, чтобы не нашли.       У неё по лицу сошла новая судорога напряжения: одно обошлось, получилось бы всё и дальше...       Пора было обменяться вещами, оба полезли в свои сумки; Маракхай вынула пару тонких, свёрнутых до размера ладони листов:       — Это надо тебе…       Фенрир вложил ей в руку обмотанную тряпкой бутылку из толстого мутного стекла, со стеклянной пробкой.       —...а это (Маракхай развернула бутылку и посмотрела на свет: внутри было что-то белое, будто комковатый, в тепле прокисший и пустивший сок творог — стылый ведьминский дымок.) …это надо мне.       Она вздохнула, захлопнула бутылку в портфель. Порывисто обняла Фенрира, прошептала в ухо:       — Мне сейчас совсем убегать-убегать, но после тебе расскажу... На кону всё стоит, Фенрир, я тебя не просто призываю, только ты это можешь, только ты. Потому что, знаешь, ты лучший. Ну, к чёрту, к чёрту, с богом, со всеми богами, главное, с тобой!       Он в ответ её похлопал по лопатке.

_______

      Ещё не затихли ни шаги, ни голоса, не разрядилось напряжение — из соседней комнаты высунулась голова: тёмное личико с раскосыми узкими глазками, черноватыми губами и свисающими волосами, косматыми и грязно-серыми, будто это не их цвет, а лишь налёт, как на камне.       Та самая Пусу, он понял. Она высунулась и тут же скрылась, оставив дверь открытой.       Из коридора Нуки внесла, в бок упирая, таз, в другой руке — кувшин с водой.       — Что стоишь? Иди. Нож бери. Ты хоть знаешь, что это за нож? Когда не признаёт руку, он может выпить жизнь коснувшегося!       Вдвоём они перешли в смежную комнату.       Там на расстеленном одеяле сидела Пусу, перед собой на скамеечке перекладывала каменные иглы. Нуки поставила рядом с ней таз и кувшин, указала Фенриру:       — Садись тут, дай ей левую руку, и делай, что она покажет. И если кончится вода, зови меня сам. Эта болванка ни с кем не говорит…       Фенрир опустился на пол, протянул левую руку и нож гарсиф. Пусу нож взяла спокойно, положила на скамейку — так, чтобы локтевая кость, из которой сделан нож легла параллельно локтевой кости Фенрира. Острие лежало к мизинцу, лезвие развёрнуто к коже — прижато плотно, но недостаточно, чтобы резать. В таком виде она закрепила нож, обернув его и предплечье липкой тканью, и начала свою медленную работу — подняла первую каменную иглу, толстую и тупую.       Игла двигалась твёрдо, с усилием — укол за уколом вдавливала и прививала клинок плоти умершей к плоти живой. И нож уходил в руку. Пусу срезала полосу за полосой липкую ткань, держащую его у руки, продвигалась выше. Спустя полчаса рядом с запястьем от ножа осталось призрачное очертание.       Тогда же в первый раз закончилась вода. Её уходило много: Пусу омывала иглу, свои руки, через каждые несколько уколов протирала запястье Фенрира.       Он позвал Нуки, та с водой принесла и лампу — света стало достаточно. Фенрир разглядел наверняка, что и каменные иглы, и глаза Пусу — сердоликовые, коричневые с рыжими и жёлтыми жилками. Каменная бега из Поднебесной — ясно, отчего она так просто берёт она в руки нож Гарсиф, выпивающий жизнь: из камня нечего выпить.       Работа возобновилась. Сердоликовая игла нажимала так, будто ввинчивалась в кость. Кожа задубела, боли Фенрир не чувствовал, только это тупое давление в разные точки и покалывание, как от заморозки.       Он окликнул Нуки:       — Где нашла Маракхай каменную бегу, притом мастера влитой татуировки?       — Выкупила у бесов. Бесы перекупили у тех, кто поймал её где-то в степях, недалеко от Поднебесных врат: болванка с чего-то ошивалась там. Она вроде как беженка, а больше ничего о ней я не знаю — она же не говорит вовсе… Такие обычно служат господам, никуда не колышутся.       — Когда она появилась у бесов?       — Года три-четыре назад, не знаю точно…       Нуки опустилась в кресло, перекидывая ноги через подлокотник; устроилась так, чтоб смотреть на Фенрира, чтоб он видел её.       — Да, года три назад. Там в Поднебесной убили кого-то важного, у кого завались было таких болванок. Всё слишком хрупко в этом мире… Поговорим ещё. Спроси что-нибудь.       Ведьма склонила голову, разглаживая пальцами тёмные волосы.       — Ты назвала нож гарсиф ятаганом?       — Так принято его звать. Говорят, похожа форма, и на рукояти есть уши — отростки кости. Ещё на полотно наносятся письмена, как на ятаганы — вязь. Но ты, наверное, больше знаешь об оружии.       — Наверное.       ...Предплечье уставало всё больше от давления иглы, кожа дубела, будто действительно замораживали потихоньку руку. Пальцы подрагивали, отзываясь на напряжение.       Нуки, сделав несколько попыток вывести разговор на личное, разочаровано ушла. Фенрир свободной рукой выцепил из сумки плеер, распутал наушники, поставил кассету — волынка заиграла марш, и его унесло в какой-то совершенно другой, далёкий от московской коммуналки мир.       ...Пусу чаще стала протирать прорабатываемую линию, поливала водой. Ткань, фиксирующую клинок, была снята до конца: самого ножа больше не было, он до конца ушёл в руку, остался только призрачный силуэт, висящий рядом с предплечьем. Работу ещё требовалось закрепить. Менялись сердоликовые иглы: тоньше и острее, толще и тупее, — запечатывали татуировку.       Ночь смотрела на утро. Пусу всё не заканчивала работы; сердоликовые глаза не моргали и не хотели сна. Фенрир дремал, опустив голову на плечо.       Рассвело. Плеер доиграл очередной народный мотив, и Фенрир поднял голову. По-прежнему напротив сидела Пусу. Руки на коленях, глаза не закрыты, но подёрнуты туманом, слепы, как у статуи. В розовых сумерках стали видны тёмные прожилки на её теле и пятна — вкрапления бурого в жёлтый.       Фенрир перешёл в соседнюю комнату, прикрыл дверь, намеренно стукнув о косяк. Нуки, задремавшая в кресле, проснулась и отвела от лица смятые космы волос.       — Закончили? Ну и ночи неспокойные стали, едва сна перехватишь…       Она сходила вниз, принесла чаю, что-то поесть. Расставила всё на столе. Прежде, чем сесть, повернулась к Фенриру:       — Попробуй хоть — как оно?       Фенрир поднял руку: на левом предплечье от локтя до запястья со стороны мизинца витиеватыми знаками протянулась полоса. Он коснулся локтя, где очерчена была рукоять, и вынес правую руку — возникшим ножом провёл дугу. Нуки шарахнулась:       — Осторожнее! Всё, убери…       Фенрир поднёс нож к левому предплечью со стороны мизинца, и нож тут же исчез, но вновь протянулась по руке вязь, повторяющая очертания кости.       — Пусу могла бы скатать татуировку и сделать эту линию короче, оставить точку у локтя. Было бы незаметнее.       — Это дополнительные часы работы и снижение маневренности, не стоит работы.       Завтракал только Фенрир. Нуки глядела в сторону, зашнуровывала наручи с выколотыми символами, и на шее у неё покачивался амулет — на нём повторялся тот же рисунок. Фенрир смутно различал схематичный рисунок, догадался: ивовый лист богини Айтакооки.       Ведьма расчёсывала волосы пальцами:       — Нож гарсиф, левой руки. Знаешь, чем он опасен? Он сделан из кости простого смертного тела, и его удар отнимает все силы, которые выходят за пределы, доступные изначальной природе живого создания. А тех, чьи способности далеко перешли границы, таких много, они открыли потаённые природные силы и приумножают их. Но удар ятагана отсекает всё лишнее. Чем дальше зашло развитие сверхъестественного, тем больше отнимает клинок, тем страшнее рана: рана не тела, но пережитого бессилия.       Фенрир, слушая, пил кипяток, отставил пустую чашку:       — Боль не в самом ударе, а в последствиях.       — Мог бы сказать, что знаешь это. Я бы не трындела... Мы могли бы поговорить о чëм-нибудь другом.       — Вряд ли.       — Какой же ты недотрога. Что я, не нравлюсь тебе совсем? Или ты женат?.. Женатые эсты — ничего скучнее не выдумаешь. Что, правда верные навечно и на всю жизнь?       — Кто как.       — А ты как?       — Так.       — Отлично беседуем!       Нуки выдохнула, надув щёки, и хихикнула:       — Ладно, немногословный друг, помогай. Всё верно: боль не в самом ударе, а в последствиях. Поэтому удар действует не сразу, и даже сразив цель, ты будешь в опасности. Я ведь спасать тебя приду, а ты как думаешь? Сам ты с таким клинком близко не подберёшься и обратно не выберешься... В эту тарелку налей кипятка — как раз успеет настояться до гостей... Ты лей, я размешаю. Не видел, наверное, ни разу, как ведьма себе живую воду готовит? Вот вода сейчас остынет, напитается — потом меня и разбудит, когда надо; листья с родного дерева — через них вся сила приходит…       Нуки водила по воде пальцами, гоняла сухой сор; поднимающийся пар казался зеленоватым. Несколько минут сидели молча. Потом она перелила часть воды в фляжку, бросила в сумку Фенрира.       Становилось совсем светло. Солнце, розовато мелькнувшее на рассвете, скрылось; синие тени пронизали комнату.       Нуки подвинула руки к лежащей на столе ладони Фенрира.       — Как думаешь, когда они придут?       — Когда угодно. Солнца нет — они вольны ходить по городу.       — Не хочешь тогда пока…       — Мне лучше отдохнуть.       Ему удалось поспать ещё несколько часов, хотя ведьма ходила над ним, распуская властные чары полной своей красоты и добиваясь внимания. Но, не получив ни взгляда, исчезла и вернулась, только чтобы разбудить его: «Они идут».       Нуки равнодушно глядела в окно: по улице оперативно расходились фальты, оцепляли дом. Опустив занавеску, она развернулась, зевнула, прикрываясь рукой.       Фенрир собрал сумку, потом подвернул брюки: широкие штанины, прикрывавшие каблуки до земли, у середины икр прихватил ремешками.       Ведьма вздохнула:       — Ничего себе сапоги — драконья кожа, как сразу не разглядела! Такие подороже всей твоей жизни стоят.       — Не меньше.       — Из Поднебесной подарочек. Может, и меч из маховой кости у тебя есть?       — Чего нет того нет… Найдётся у тебя рубашка — такая, чтоб в глаза бросалась?       Нуки скрылась в шкафу:       — Должна быть. А тебе зачем?       — Яркий цвет отвлекает внимание, преследователь ориентируется на него. Если резко убрать ориентир, в толпе потеряешься.       Говоря, он свернул плащ, повесил на ремень сумки так, чтоб разворачивался одним махом.       — Пойдёт такая?       Нуки высунулась из шкафа, протянула рубашку: красную с узором — вьющиеся стебли с мелкими, как миндаль, листьями, с брызгами охристых пятен и канареечных точек.       Фенрир переодевался. Нуки вздыхала:       — Эх, всё же тощенькие вы какие-то, эсты, без мяса, сухие. И кисти у вас костлявые.       — Костистые. Нет зубов и ребра ложные — всё видовые особенности. Нас и в этом смысле любят сравнивать с собаками.       — Ну вот и поговорили наконец…       Снова вздохнув, она ушла в смежную комнату, грозно остановилась на пороге. Навстречу поднялась тоненькая Пусу; каменные глаза бросили блик, беззвучно приоткрылись губы. Нуки зацепила её взглядом, подняла со стола таз с остатками воды и выплеснула в беспомощно поднятые руки: «Стань вещью!»       Вода разлетелась, разбилась не брызгами — плотным облаком; пар захлестнулся вокруг тела, как белые лёгкие одежды, мелькнули только сердоликовые тонкие пальцы, невыразительный бурый глаз — и вся бега скрылась. Пар сошёл сверху вниз, как сквозняком его вытянуло, уменьшающееся облако крутилось на полу, пока не исчезло. Осталось кольцо: оно постояла миг на ребро, закрутилось со звоном и упало со слабым звоном.       Нуки подняла его, повесила на шнурок.       Фенрир уже стоял у двери, прислушиваясь к происходящему снаружи.       — Окно в конце коридора на гаражи выходит?       — Ага, — ответила она у него за спиной.       Когда он обернулся, подняла шнурок с кольцом, Фенриру на шею надела, погладила его по плечам, и наказала: не оброни.       Он повернул ключ и всё же спросил:       — Не боишься?       — А оно того стоит? Ведь ты же не боишься ничего из того, что тебе может встретиться в жизни, которую ты ведёшь сейчас. Ты знаешь, что делать, и я знаю, что делать... Ну — только честно ответь — пусть ты и женат, но разве я так не понравилась тебе?       — Прекрасна, как сама природа.       Нуки просветлела:       — Ну, пока!       На лестнице зазвучали шаги — тут же Фенрир выскользнул в коридор. Будто обрушилась лавина — фальты бросились за ним.       Нуки заперла дверь, встала посреди комнаты, в тёмном платье, уверенно уперев руки в бока. Пройдёт хотя бы минута, прежде чем фальты вернутся, так пусть ещё минуту провозятся с замком.       Она разлила по полу настоявшуюся воду. Как раз грохот шагов остановился под дверью, задёргалась ручка, вылетел замок.       Фальты ворвались. Ведьма стояла в комнате спиной к окну, и при них, в лица глядя, коротким движением руки от подбородка к уху повернула рукоять ножа. Кривое, как коготь птицы, лезвие вспороло ей горло.

_______

      — Извините, а что тут случилось? Пройти можно?       Даркария Шоль, стоявший с оперативной группой в оцеплении, повернулся. Спрашивал какой-то парень: брит ёжиком, в военных зелёных брюках, старой куртке-олимпийке, с большой сумкой на плече.       В ответ Даркария Шоль сказал то, что обычно работало (фразу настолько часто использовал, что произносил без намёка акцент):       — Тут утечка газа, но вы проходите. Главное, не закуривайте до конца улицы. (Он знал, что это нелепое наставление отчего-то безотказно убеждало в правдивости сказанного).       Парень оглядел его и курящего в двух шагах цема из местного отряда. Весело протянул: «Ааа, понятно».       — Я спортсмен, дядь, мне курить не положено.       — Ну, не задерживайся.       Парень ушёл.       Все повернулись обратно к окнам дома, продолжили разговоры. Ждали, пока из квартиры выведут тех, кого успели взять. Надеялись увидеть Эристаля.       Подошёл второй парень: тоже с сумкой, тоже в зелëных брюках, в такой же куртке, и если бы получше запомнилось лицо предыдущего, то Даркария Шоль сказал бы, что и лицо было такое же.       — Извините, а что тут случилось? Пройти можно?       — Можно, идите, утечка газа… И не закуривайте...       — Я спортсмен, дядь, мне курить нельзя.       — Да, да, иди...       Даркария отвернулся, на несколько секунд воткнулся взглядом в асфальт, осознал повторение этого дурацкого диалога — и уставился на парня. Тот подмигнул и двинулся дальше. Даркария отметил особую походку: центр тяжести чуть смещался на носок — характерный алертный шаг, будто в любой момент готовый сорваться в бег. Он припомнил: серые глаза, покатый лоб, мимолётную улыбку, в зубах после клыков прорехи —редуцированные премоляры…       — Ведь это эст!       Но улица уже опустела. Даркария высматривал: не прячется ли? А развернувшись, увидел вдалеке двоих на тротуаре: сумки, военные брюки, бритые головы.       — Вон они!       Курящий рядом цем неторопливо повернулся:       — Н-да, эсты. Только не просто...       — Близнецы? Похоже...       — Я говорю, не просто эсты. Псы.       Даркария вытягивался, стараясь не упустить из виду. Двое быстро удалялись, а местные гончие даже не дрогнули.       — Что за псы?       — Местные... Сами себя называют псами. Погонишься за таким — больше потеряешь: и твоих порежет, и сам уйдёт — вывернется или до смерти изранится. Ничего не боятся, разве что самоубийством не кончают, хотя в такие мясорубки лезут… Пока особого распоряжения нет, нечего их трогать. Приказ-то только на Эристаля…       Даркария ещё раз обернулся: двое стояли, ждали автобус — иди и бери!.. Он кисло сморщился:       — Вы что, тут всех в лицо знаете? Откуда знаете, кто они?       — Видно же… Псы наглые — вы, Шоль, только что убедились… Стригутся коротко. На волосах, считается, память записана. Сакральное некое значение. А когда головы обритые — это, получается, прошлого нет, жить незачем, и вместе с волосами все преступления как бы состригли и отпустили грехи… Псы убивать не боятся... Эсты знаете, почему волосы такие длинные растят? Если совсем туго приходится, они их продают бесам, волосы у тех в цене — этим спастись можно. Псы — бритые, значит, без надежды. Отчаянные, одним словом.       — Интересно… — согласился Шоль. Не ожидал найти здесь болото коллаборационистов. Стало спокойнее.       Наконец, вышел на улицу кто-то из группы захвата. Шоля позвали.       В квартире оказалось пусто, смотреть не на что; мёртвую ведьму уже упаковали, и скучливо ходили, фиксировали, документировали.       — Тут батарея потекла — лужа через всю комнату, осторожно…       Даркария Шоль видел, пока все говорили, поглядывал вниз, на разлитую воду — оттуда ему, как отражение, показалось вполоборота незнакомое лицо, зеленоглазое, круглое, с тёмными космами волос; будто по ту сторону зеркальной глади зарезавшаяся ведьма, унесённая в мешке, всё ещё лежала, как за стеклом. Шоль, нагнувшись под стол, проследил бегущий по воде блик — взглядом пришёл к бумажке под ножкой стола; он выдернул её, убрал в боковой карман. Прочтёт позже.       Облава провалилась: Эристаль всё же удрал. С окна на гаражи за ним спрыгнули трое, один отстал после забора: не пролез между прутьями, слишком мощная оказалась грудь, а Эристаль просочился, схватившую его руку вывернул из сустава. Двое оставшихся долго держались, но на проспекте Эристаль вдруг оторвался снова, и гончие скоро остановились, поняв, что совсем потеряли его.       Из квартиры вынесли только ведьму с вскрытым горлом. На штабной квартире обнаружилось, что даже ведьма принадлежит не им: по амулету и знакам на наручах опознали клан.       — Теперь мы её забрать не можем — её отправят в Визу, тело будет сохраняться там, пока не передадут куда надо. Это Айгель благоволит ведьмам. Саунты — сволочи!