Я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь

— А-апчхи! Бледное детское личико, умытое тёплыми и ласковыми солнечными лучиками, искажается в смешной гримасе. Мальчик крутит головой, спеша как можно скорее сбросить с носа приставшие лепестки сакуры. Их нежный и пряный, немного сладковатый аромат был для его носовых рецепторов уж слишком сильным раздражителем. И тем не менее этот запах был ему родным. — Ах-ха-ха, — над тёмно-синей макушкой послышался приглушённый, мягкий смешок. — Стой-стой, — мальчик, оглушённый звуками и запахами, наклоняется вперёд и едва ли не падает. Но прекрасному в своей красоте лицу не суждено было встретиться с землёй: от падения его спасают схватившие обе его ладошки женские руки. Мальчик, оперевшись на пришедшие на помощь ладони, наконец-то восстанавливает равновесие. Убедившись, что ноги его больше не подведут, он поднимает свои синие глаза вверх: — Испугался, глупышка? — как же бархатно и нежно звучит голос этой женщины. Сейчас, стоя под ослепительными лучами солнца, силуэт её точь в точь напоминал изящный ствол Великой Сакуры. — Ходишь-бродишь, да всё никак не привыкнешь к запаху сакуры? Она качнула головой, и крупная серьга в её лисьем ухе повторила это движение. — Что такое? — огромные и чистые глаза мальчика увлечённо смотрели куда-то мимо её лица. — Ах, камушек понравился? Словно подтверждая её слова, по гладкой поверхности Электро Глаза Бога пробежал солнечный зайчик. Ещё один кивок головой, и зайчик этот прыгает с серьги на личико мальчика, вынуждая его ухнуть и прикрыть глаза. — Смотри, — слышится шелест тканей, и вот уже женщина, согнув колени, становится примерно одного роста с ребёнком. — Нравится? Она перехватывает крохотные ладошки, не отпуская малыша ни на шаг. Мальчик неуклюже разворачивается, по чистой случайности не путаясь в своих длинных распущенных волосах. Сколько бы женщины ни заплетали эти волосы в косу, непослушные пряди всегда возвращались в исходно распущенное состояние. — Можешь потрогать, — женщина дарит мальчику добрую и тёплую улыбку. Тепло. Как тепло и приятно находится сейчас здесь, рядом с ней, воплощением «сакуры». Вдыхать её запах, чувствовать под ногами мягкость изумрудной травы. Слышать ласкающий душу голос, полный заботы и шутливости. — Нет, это моё ухо, — она смеётся, когда мальчик, ещё плохо контролирующий моторику своих пальцев, крепко хватается за её лисье ухо. — Серёжка чуть-чуть повыше. Да, вот здесь. Умница, милый. Гладкая и холодная поверхность серьги была нечто новым для мальчика. Его всегда окружало тепло, окружала мягкость, что физическая, что словесная. Что такое холод? Что-то не совсем приятное… — Смотри-ка, — неожиданно говорит женщина, глядя куда-то за плечики ребёнка. — Кто это к нам идёт? Малыш разворачивается всем телом, чтобы смочь посмотреть туда, куда смотрели глаза чужие. Что-то радостно начинает щекотать в груди, когда ныне и в его синих глазах начинает отображаться стройный силуэт в преимущественно фиолетовых тонах. Мальчик поворачивает голову, чтобы посмотреть в глаза держащей его за руки женщине. Ему можно? Он может?.. — Давай, милый, — она невесомо целует ребёнка в пухлую, округлую щёчку. Отпускает его ладошки, позволяя самостоятельно держать равновесие. — Иди к ней. И мальчик пошёл. Пока что он был слишком мал, чтобы смочь совладать с собственными ногами. Мальчик остановился, ещё раз неуверенно обернулся и наклонил голову, так что волосы запутались в высокой траве. Речь его пока что была неразвита, но он твёрдо знал — эту женщину, что каждый день нянчится с ним, звали тётя Яэ. Тё-тя Я-э. Мягкая, пушистая и невероятно красивая. Ласковая, заботливая… И пахнет сакурой. Знал он и ещё пару слов. Солнечный зайчик, что щекотал сейчас ресницы; холодная, изумрудная трава, пение птиц, проносящееся над его тёмно-синей макушкой — всё это было его Родиной. Инадзума. И-над-зу-ма. Женщина, что шла навстречу им двоим, остановилась в десятке метров. Если приглядеться, то можно было заметить, как на лице её застыла полная любви кроткая улыбка. Мальчик несмело сделал шаг вперёд, а затем ещё, и ещё один. Это была его мама. Ма-ма. — Ой! — послышался восклик тёти Яэ. Малыш тут же, чтобы не расстраивать женщин, пыхтя и сопя, поднялся с колен на ножки. Как же он так нелепо упал! Запутался в своих волосах — у мамы его такой проблемы не было! Мама была красивой, красивой как тётя Яэ. Она тоже носила длинную косу и никогда в ней не путалась — как у неё это получалось? Шагая, мальчик уже знал ответ — это же мама! Мама… Она сильная и умная, она пахнет сакурой, а руки умеют наказывать или же дарить ласку. — Давай… — цветок радости и воодушевления распустился в груди ребёнка, когда мама, не сходя с места, протянула к нему руки. — Иди сюда. Молодец. Голос её отличался от голоса тёти Яэ. Он был тише и как будто бы проникал в самую твою сущность. Мальчик ускорил шажки. Он как можно скорее хотел коснуться мамы. Мама работала, управляла людьми целыми сутками. Он так по ней скучал… — Сынок, — женщина ловит подошедшего ребёнка, крепко прижимая его к себе. — Мой сыночек. Её сыночек утыкается лицом в складки её одежд, жадно вдыхая особенный, самый родной во всей Инадзуме запах. Блаженство. Тепло солнца и тепло материнских рук, что гладят его сейчас по макушке. — Ты ходишь с каждым днём всё уверенней и уверенней, — тихо, но гордо шепчет мама, несколько раз проводя ладонями по налитым цветом щекам. — Сможешь дойти до тёти Яэ обратно? Мальчик неохотно отрывает лицо от одежд, поднимая личико вверх: Мама смотрит прямо на него. Мама так похожа на него самого — те же глаза, те же волосы и контуры лица. Ну, конечно же! Это ведь его, его мама, она должна быть похожа на него самого! — Мама, — мальчик моргает, чтобы смахнуть со своих огромных, округлых глаз прилипшую пыль. Он мог бы вечно смотреть на неё, смотреть, чтобы запомнить каждую черту её лица. Она улыбается. Так нежно и искренне, что в душе ребёнка в который раз рождается светлое чувство счастья. — Давай, сыночек, — женщина кладёт свои ладони на плечики. — Смотри, тётя Яэ уже ждёт тебя. И действительно, тётя Яэ стояла на противоположном краю полянки, также вытянув руки. Он не хотел заставлять себя ждать, а потому, в последний раз взглянув на маму, сделал шаг вперёд. — Поймала, — малыш бухается в чужие нежные, но крепкие руки. — Твоя мама может гордиться таким сыночком, как ты. Ребёнок скромно улыбается, пряча глаза в длинной чёлке. Он разворачивается лицом к маме, позволяя тёте Яэ также положить свои руки ему на плечи. — Знаешь, милый, — неожиданно, несмотря на привычный тон голоса тёти Яэ, мальчик цепенеет. Что случилось? Почему лицо мамы, что смотрит на него сейчас, вдруг стало каким-то отстранённым и грустным? Ведь несколько минут назад она тепло улыбалась ему, а сейчас… Сейчас он неосознанно начал чувствовать холод как от гладкой поверхности крупной серёжки. — А! — мальчик взвизгивает, когда острые коготки тёти Яэ внезапно больно впиваются в кожу его плеч. — Я всегда знала, что из-за тебя могут возникнуть проблемы, — мальчик в страхе замирает, когда тётя Яэ своим обыденным, милым и лёгким голоском начинает говорить страшные вещи. — Если бы я знала, как всё обернётся, то просто бы избавилась от тебя без ведома твоей матери. Мальчик в ужасе вскидывает голову вверх, чтобы смочь заглянуть женщине в глаза. Что она такое говорит? Что имеет в виду? Стоило ему поднять голову, как в синих глазах отразилась вспышка молнии. Больше не было никакой «тёти Яэ». На фоне тёмно-серого, хмурого и дождливого неба отчётливо виднелась огромная, зубастая лисья голова. В крохотных, чёрных глазка-бусинках маленький мальчик видел отражение самой холодной и беззвёздной, самой тёмной и безжизненной ночи. На его макушку из оскаленной клыкастой пасти начала капать слюна, пенящаяся от всепоглощающей ненависти. — Мама! — умирая от страха, малыш дёрнулся вперёд. Осунувшиеся плечики обожгло огнём, по спинке начали течь тонкие струйки крови. Вспышка молнии на миг ослепила мальчика и он, запутавшись в волосах, упал на землю. Но тут же, сдирая колени и кожу ладоней, поднялся на ноги. Виною резкому приливу сил стал оглушающий, сотрясающий его крохотное существо гром. Или же это было лисье рычание?.. — Мама! — мальчик, испуганный, ослеплённый молниями и болью, неуклюже ковылял к замеревшей как безжизненная кукла женщине. — Мама! Холод дождя облепил его маленькое тельце со всех сторон. Где же, ну где же ты, мама? Почему так далеко, почему он не может, сколько бы ни шёл, подойти ближе? Помоги мне, мама! Позволь согреться в тепле твоих ласковых, заботливых рук! — Мама! Мама! — синие глаза ослепли от слёз, что ручьями стекали по мягкой коже его щёк. Мама, она, его человек, его самый близкий и родной человечек неожиданно, не говоря ни слова, просто развернулась и начала уходить от него в противоположную сторону. Ах, но как же теперь он сможет её догнать? Его ножки так коротки, волосы длинны, и холод, этот холод, холод, холод… — Мама! Юноша резко садится, упираясь согнутыми в локтях руками позади себя в холодную, гладкую поверхность стола. Он тяжело дышит, холодный пот стекает с его лба, от чего волосы склеиваются между собой и противно лезут в глаза. — Что? Снова приснился кошмар? Он игнорирует заданный вопрос. Просто… Просто нужно успокоиться, да… — Пить… — единственное, что может прохрипеть в ответ парень. Его язык по ощущениям безвозвратно прилип к нёбу. Всё тело дрожит от пережитого страха, и как же холодно… — Тебе нельзя пить, — как само собой разумеющееся, без какого-либо сочувствия говорит сидящий к операционному столу спиной мужчина. — Я тебе уже говорил, что разрешу удовлетворить свои базовые потребности только после операции, Скарамуш. — Тц, — юноша хмурит брови и щурит глаза в презрении. Он всё ещё тяжело дышит но, к счастью, кое-как умудряется немного усмирить дрожь в теле. Скарамуш ложится обратно на стол — это место в последнее время стало для него «вторым домом». Не сказать, что ему хотелось возвращаться в этот «дом», но… Так было нужно. Голова касается гладкой поверхности, и парню снова приходится прищуриться — ослепительный белый свет рядом стоящей лампы безжалостно жёг глаза. Он был в этом кабинете совсем недолго, но уже ненавидел его всеми фибрами своей души. Скарамуш понимал, что здесь в каких-то шкафах хранились ценные и редкие препараты, лекарства… Растительное сырье, что требовало для сохранения определённой температуры. Как же холодно! Стараясь не привлекать к себе внимания, юноша закрыл глаза и громко выдохнул. После пережитого кошмара он едва пришёл в себя, теперь же дрожь его тела была вызвана искусственным холодом помещения. Холодная поверхность операционного стола, холодный, белый свет лампы… Руки его спасителя и мучителя в одном лица тоже были всегда холодными. «Спокойно», — Скарамуш несколько раз сжал ладони в кулаки, принуждая себя расслабиться. — «Я в безопасности. Я в безопасности, и совсем скоро я…» Что за глупость вилась в его голове? Разве когда то за все почти что пятьсот лет существования он чувствовал себя в безопасности? «По крайней мере, мы далеко». Далеко от Инадзумы, далеко от Снежной. Историческая родина Дотторе хотя бы была тёплой и приветливой. До тех пор, пока они не спустились в эту тайную комнату. Тайную комнату на дне Академии Сумеру. «Какой… Отвратительный сон», — парень закусил губу, намеренно причиняя себе боль, лишь бы поскорее избавиться от навязчивых мыслей. Он уже понимал, почему ему приснилось то, что приснилось: Пока Предвестник и беглая Кукла, скрывая лица под капюшонами, шли по улицам главного города Сумеру, Скарамуш волей неволей видел местных жителей. Видел множество ребятишек-погодок, видел детей постарше, видел… Как мамы и папы, счастливые и любимые, держат за руки своих желанных детей. Дотторе вёл Скарамуша по дорогам, петляя между торговых палаток, а он видел. Видел, как могут, оказывается, женские руки держать маленькие ладошки. Как плечи отцов могут катать на себе опьянённых радостью детей. Пока они шли, пока поднимались по дорогам ввысь, в глотке юноши плескалась чёрная, жгучая зависть. Он ненавидел смотреть на семейное благополучие других людей, а Дотторе… Словно специально выбирал самые оживлённые и людные места. И Скарамуш перед самым входом в тайную дверь смог заметить, как какие-то родители, стоя по разные стороны дороги, учат своё малое дитё ходить. Как бережно ловят при падении, как прижимают к себе как самую ценную драгоценность в мире. Как дарят своему ребёнку желаемое тепло. Неужели эта мимолётная сцена неосознанно так запала в его душу, что он смог увидеть… Сон? До сих пор ему никогда, сколько он себя помнил, не снились сны… «Ох…» — только сейчас Скарамуш осознал, что щёки его холодила влага. Он… Плакал? Плакал во сне? — И как она там? — внезапно подал голос Дотторе. Он до сих пор сидел к операционному столу спиной, на столе же своём, рабочем, что-то записывая и затем переливая из пробирки в пробирку какую-то жидкость. — Она? — не понял Скарамуш, всё ещё отуплённый сновидением. — Твоя мама, — не меняя позы, хмыкнул мужчина. — Ты ведь так отчаянно звал её, звал несколько раз. Так, что? М? Докричался? — Не смей… — как же хотелось встать со стола но, наученный горьким опытом, юноша не стремился подняться. — Не смей надо мной насмехаться. — А кто над тобой смеётся? — всё так же спокойно, не меняя тона голоса поинтересовался Дотторе. — Ты сам слышишь в моих словах то, что хочешь услышать. — Она мне не мать, — Скарамуш как-то слишком легко скрестил руки на своей груди. — Она — Электро Архонт, — возразил мужчина. — И твоя… — Предательница! — сознание — оголённый нерв — не выдержало нагрузки. Скарамуш неожиданно громко вскрикнул, тело сковало болезненная судорога. Юноша никак не мог увидеть, как довольная, сытая улыбка исказила спокойное лицо его собеседника. — Она никогда меня не любила! — как же ты дошёл до такой жизни, малютка Скарамуш? Как так вышло, что единственный, кому ты можешь исповедаться и излить душу, был не видящий в тебе личности амбициозный учёный? — Она ценила превыше всего… Силу. Парень поморщился как от физически ощутимой боли. Ему противно, ему горько было осознавать, что он был создан на этот свет слабым. — Она не видела во мне никакой ценности, — первая волна ненависти прошла, уступив место высасывающей жизнь слабости. — Как можно было не видеть… Не видеть во мне… Ценности? Дотторе прекратил писать, когда услышал позади себя приглушённые всхлипывания. — Я ведь… Я ведь её родной сын, — мужчина повернул голову, мгновенно увидев, как по бледному, призрачному в белом свете лампы лицу текут прозрачные слёзы. — Неужели она ничего не чувствовала… Ко мне? Неужели она и правда видела во мне лишь вещь для хранения вещи поценнее? — Именно так и было, Скарамуш, — Дотторе вновь развернулся обратно к своему столу. Он не собирался, пока что не собирался прерывать подступающую истерику его дорогого сердцу подопытного кролика. — Она тебя никогда не любила. — Не любила? — болезненный цветок распустил свои лепестки среди пустоты грудной полости. — Ты ведь сам сказал — Электро Архонт ценит силу, — накатывающие раз за разом всхлипы служили для увлечённого работой Предвестника фоновой музыкой. — Ты же был слаб и постоянно плакал во сне. Прямо. Как. Сейчас. «Три, два, один», — Дотторе мысленно отсчитал у себя в голове, ожидаемо получив в ответ на свои слова тоненький, душераздирающий скулёж. — Но всё это в прошлом, не так ли? — мужчина неожиданно резко встаёт со стула, в два шага оказываясь около операционного стола. — Ты ведь хочешь стать сильнее, Скарамуш? Ах, ну что за прелестное создание! Стоило ему подойти ближе, как юноша сразу же закопошился: бегло вытер слёзы, насупился и глубоко задышал, силясь успокоиться. Как ни крути, свою нежную, настоящую натуру Скарамуш редко позволял себе показывать наружу. Гораздо чаще он вёл себя вот так: облачался во множество оболочек, создавая вокруг себя защитный кокон. Скалил зубы, огрызался и безбожно врал о себе и о своих чувствах. Не хотел принимать, что рождённое слабым останется слабым навсегда. Но в мягкой натуре нет ничего плохого. Возможно, где-то на границе своего сознания Скарамуш это прекрасно осознавал. Осознавал, но в корне не хотел принимать эту простую истину. Слабых не любят. Слабых бросают, а сильных — вот кого любят по-настоящему. Не сказать, что Дотторе спешил убеждать Скарамуша в обратном. — Я хочу стать сильнее. Дотторе, — надев маску равнодушного спокойствия, почти не срываясь на всхлипы, ответил Скарамуш. — И я таким стану. — Станешь, — в тон ему ответил мужчина. — Благодаря мне. Глубоко под землёй, глубоко под корнями Дерева, на котором располагалась Академия, готовились к воплощению немыслимого рода вещи. — Фатуи ищут меня, — безэмоционально, как должное промолвил парень. — Царица не будет довольна, если узнает, что её самый талантливый, умнейший из умнейших учёный своевольничает за её спиной. — Она не узнает, — бархатно усмехнулся Дотторе. — Я не глупец, чтобы ставить под угрозу своё положение Предвестника. И всё же отдавать Электро Сердце Бога в руки Педролино мы с тобой торопиться не будем, не так ли? — Сумасшедший, — фыркнул Скарамуш, заметив, как облизнулся Дотторе, откровенно пялившийся в его заплаканное лицо. — Меня не заботит твоё положение и твоя репутация, Дотторе. Но если кто-то узнает, что ты своевольничаешь и экспериментируешь с силой Архонта, то… — Никто не узнает, — повторил мужчина. Каждое его последующее слово звучало елейней предыдущего. — В конец концов, как Фатуи найдут нас? Даже рыжий, непоседливый и преданный пёс Царицы не сможет откопать нас здесь. Никто не узнает. Скарамуш почувствовал, как немного расслабились мышцы его кукольного тела. Он не мог видеть двух скрещенных пальцев позади чужой спины. — Никто не узнает, — словно желая вбить эту простую истину в несмышлёную голову, повторил Дотторе. — Ты ведь мне веришь? Скарамуш поднял глаза, тут же наткнувшись на глаза алые. Жаждущие и жадные. Полные азарта и чего-то возвышенного. Скарамуш хотел верить. Он так больно переживал предательство родной мамы. Он не мог поверить, что был обманут Фатуи, когда организация обещала ему подарить сердце с настоящими чувствами. От него отказались все. Он отказался от всех. Сейчас в их ограниченном мирке существовали лишь двое — они. Дотторе… Он ведь не предаст? Быть зависимым от такого человека, вверять в его умытые кровью руки свою жизнь… Как же это было тяжело. — Не трогай меня. — мгновенно ощетинился юноша, когда мужчина занёс над ним руку. — Почему? — ладонь в перчатке легла на оголённый участок живота, так бессовестно нарушая чужие личные границы. — Разве в своей жизни ты так часто получал тепло и касания? — Я сказал… — кончики пальцев принялись невесомо поглаживать покрытую мурашками кожу. — Не трогай меня. — Маленький забияка так любит показывать свой характер, — невзирая на возражения, Дотторе словно настоящий хозяин этого тела начал уверенно гладить бок, попеременно заходя на спину и кожу груди. — Да только делает он это не в том месте. Скарамуш даже дёрнуться не успел, как пальцы второй ладони больно, крепко впились в его щёки. — Жаль будет портить это милое личико, — тихо, угрожающе и до рези в животе спокойно промолвил Дотторе. — Эти мягкие, пухлые щёки… Сколько всего я мог с ними сделать. — Пусти… — юноша вцепился обеими руками в держащую его лицо руку. — Я могу отпустить тебя хоть прямо сейчас, — продолжил говорить мужчина. От каждого его слова веяло замогильным холодом. — Могу открыть дверь и выпустить наружу. Хочешь этого, Скарамуш? Хочешь уйти, да так и остаться слабым? — Чтобы мама никогда не приняла тебя, — пальцы на его щеках начали давить больнее, вынуждая слёзы рефлекторно потечь из печальных, потерянных синих глаз. — Чтобы мама никогда на тебя не посмотрела. Останешься слабым — и никогда не почувствуешь тепла её рук. Но, правда, зачем они тебе, — нетипично длинный язык показался из приоткрытого рта. — Ведь всё нужное тебе тепло всегда могу подарить тебе я. Дотторе резко убирает ладонь с чужих щёк, чтобы в то же мгновение провести языком по губам парня. Мокрый след остаётся на кожице, и Скарамуш в то же мгновение, под тихий, раскатистый смех отталкивает от себя мужчину. — Отвратительный, — шипит парень, брезгливо вытирая чужую слюну с лица. — Ты — отвратительный. — Я тоже люблю тебя, Скарамуш, — Дотторе слегка склоняет голову перед своей любимой игрушкой. — Ты не уйдёшь от меня слабым. Я никому тебя не отдам. На целую минуту в кабинете воцарилось гнетущее молчание. Целую минуту велась борьба между алым и синим. Скарамуш первый отвёл взгляд. — А я всё думаю, почему ты так свободно распускаешь свои руки, — словно выйдя из некого транса, сказал Дотторе. Юноша проследил за чужим взглядом, и точно: когда он проснулся, в руке его стояла некая капельница. Он случайно выдернул иглу из вены, когда резко приподнялся над столом. Этот раствор Дотторе всегда капал Скарамушу перед каждой операцией. Сколько же ему ещё предстоит их перенести, чтобы получить возможность погрузить в себя Сердце Бога? — Я отойду ненадолго, — мужчина подошёл ко входной двери и повернул ручку. — Фабьен! — Чего тебе надо? — послышалось из соседней комнаты. — Поставь Скарамушу капельницу. Мне надо отойти. Дверь захлопнулась. Дверь открылась. Из соседней комнаты в операционную зашёл не кто иной, как один из клонов оригинального Дотторе. Младший. «Чудик», — думал Скарамуш, пока Фабьен, что-то ворча себе под нос, спешно готовил новую капельницу. Этот клон разительно отличался от своего создателя что внешностью, что характером: Костюм, что носил младший клон Дотторе, был типичным нарядом Фонтейна. Лицо скрывала совершенно другая маска, маска, что выглядела до абсурда комично и нелепо. «А мочалка вместо волос — это сейчас модно?» — Скарамуш усмехнулся собственным мыслям. Этот Дотторе не пугал юношу, не вносил в его душу волнение или благоговейный трепет. Фабьен был молод, и не так, как оригинал, развит физически. — Взял меня из Снежной, чтобы я что?! — несмотря на то, что Фабьен остервенело жевал свои губы, Скарамуш слышал каждое слово. — Чтобы я обслуживал эту никому не нужную куклу? — Следи за своим языком, — неожиданно подал голос Скарамуш. Он не собирался ни в каком виде терпеть оскорбления в свою сторону. Мужчина замер и даже, кажется, перестал наполнять шприц. — А не то, что? — медленно повернув голову, прошипел Фабьен. — Что ты мне сделаешь? — Твоё дело поставить капельницу и уйти с моих глаз, — клон прямо на глазах Скарамуша начинал впадать в состояние бешенства. Нет, а что хотел этот младший клон? Чтобы он, сам бывший Предвестник, относился к такому с уважением? — А ты мне приказывать будешь? — Фабьен подкатывает капельницу к столу и останавливается. — Решил, что ты чем-то лучше, чем я? Скарамуш ходил по самому краю. И хотя перед ним был всего лишь какой-то клон, не стоило забывать, что клон этот — всё ещё Дотторе. — Конечно лучше, — Скарамуш мягко смеётся, раздражая и так не самую уравновешенную психику молодого мужчины. Позволил ли юноша так разговаривать с оригиналом? Думается, что вряд ли. — А что? Попытаешься оспорить? Язвить человеку, у которого в руке находится игла, не стоило. — Знаешь, — Скарамуш дёргается и стонет от боли, когда Фабьен неожиданно ловко и умело фиксирует тонкую руку, наощупь находя вену. — Я часто думаю о том, — острый кончик иглы быстро входит в вену, разрывая кожу и стенки. — Ой? Не попал? Фабьен под злостное рычание своего «пациента» вынимает иглу, чтобы почти сразу же вставить её обратно. — Чем ты так зацепил Дотторе? — пальцами другой руки Фабьен крепко впивается в синие волосы, принудительно поворачивая чужое лицо на себя. — Чем ты лучше меня? — от ненависти, что открыто читалась в налитых кровью глазах, можно было сгореть на месте. — Чем ты заслужил той любви, что дарит тебе он? — Любви? — пришла очередь Скарамуша огрызаться. — Что ты несёшь, придурок? — Он смотрит на тебя, — голос, полный отчаяния и зависти, сильно бил по ослабленному сознанию юноши. — Он говорит с тобой, он касается тебя! Всё своё внимание от тратит на тебя! — игла вновь проникает глубже, гораздо глубже, чем требуется на самом деле. — Ты счастливчик! — Фабьен вскрикивает, и несколько капель слюны падают на обнажённую чужую грудь. — Тебя любят, тебе дарят тепло! Неблагодарный! — хватка на волосах исчезает, и пальцы тут же смыкаются на тонкой шее Скарамуша. — Я слышал всё, — истерично усмехаясь, продолжает свой монолог Фабьен. — Я слышал весь ваш разговор. Слышал каждое твоё слово. Ой, посмотрите-ка! — пальцы сдавливают шею сильнее. Но могла ли вообще кукла умереть от удушья? — Меня не любит моя мамочка! Да, но сейчас, сейчас, сейчас! — несколько пощёчин подряд осыпают щёки Скарамуша, и их было бы больше, не умудрились парень зубами поймать эту вертлявую ладонь. — Сейчас-то тебя любят! А я? Разве я недостоин такой же… Резкий звук удара прерывает распалившуюся речь мужчины. В пылу их препирательств никто не заметил, как в кабинет вернулся Дотторе. Оригинальный Дотторе. Фабьен заскулил. Болезненно шипя, но не позволяя себе быть чересчур громким, он сплюнул несколько кровавых капель слюны на белоснежный пол. — Что было непонятного тебе в моих словах, Фабьен? — голос оригинала был так холоден, что даже Скарамуш невольно вздрогнул. Клон не ответил — в голове всё ещё звенело после удара. — Уходи, — бросил Дотторе, подходя к Скарамушу. — Уходить? — взбешённо переспросил клон, мгновенно возвращая себе сознание. — Я не уйду! — Уходи, — голос оригинала не поднялся ни на один тон. Абсолютное сердце покоя, с какой стороны не глянь. — Или я заставлю тебя уйти. — Ты всегда меня прогоняешь! — в сердцах закричал Фабьен, гневливо заламывая себе кисти и пальцы. — А чем мне заслужить твоё внимание, о великий Дотторе? Скарамуш неприятно поморщился. Он вовсе не хотел быть свидетелем сцены разборок между… Между двумя Дотторе. — Ты никогда его не заслужишь, — даже не взглянув на своего клона, ответил оригинал. Всё его внимание было сейчас уделено травмированной руке Скарамуша. Нельзя было, чтобы в открытые ворота раны попала инфекция. — Инфекции быть не должно, всё, по сути, стерильно, — начал словно специально рассуждать мужчина вслух, показывая тем самым, что разговор окончен. — Я — это ты! — не собирался сдаваться Фабьен. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, но тебе никогда не избавиться от того факта, что я — это… — Твоя несдержанность, — Фабьен опешил и запнулся на полуслове, когда Дотторе неожиданно повернулся и медленно начал идти прямо на него. — Твой визг, твоя эпатажность. Мне противно от того, что ты показываешься на людях, Фабьен. — Это твоя несдержанность, — зло прошипел клон, тыкая пальцев в грудь подошедшего. — Твой визг, и твоя эпатажность. Что, думаешь, раз получил Глаз Бога, то можешь так легко поменять мнение? Сделать вид, что ты, оказывается, у нас рациональный и спокойный? — За. Дверь. — прочеканил Дотторе, никак не ведясь на провокацию. — Или, может быть, мне сломать тебе на пару костей больше, чем в прошлый раз? — Я столько сделал в прошлом, столько сделал в Мондштадте, — не сдавался Фабьен, но при этом позорно отступая в сторону соседней двери. — И это — твоя благодарность? Какая-то кукла важнее тебе, чем ты сам? Обиженный, полный смятения и ненависти клон был грубо вышвырнут за дверь. В кабинете наступила долгожданная тишина. — Наверно, мне стоит просить прощение за это недоразумение? — Дотторе подошёл обратно к Скарамушу. — Ах, недолюбленные дети так часто доставляют проблемы своим родителям. Как думаешь? Скарамуш вздрогнул, кончики его ушей налились алым. Дотторе… Он специально сказал… Такие слова? — Я воздержусь от ответа, — тихо промолвил юноша, позволяя мужчине стирать кровь со своей руки. — Не думал, что твой клон решит пойти против тебя. — Он был моим первым клоном, — не стал, на удивление, спорить Дотторе. — Позже при создании других я учёл все недостатки этого. К сожалению… От него избавиться не так-то просто, как хотелось бы. «И как только мог этот клон сравнивать меня с собой», — от чего-то слова Фабьена глубоко задели Скарамуша, затронув за живое. — «Как может он думать, что Дотторе… Дарит мне… Что-то хорошее». Сейчас, после всего услышанного, после всего увиденного, в душе Скарамуша что-то противно, тоскливо пульсировало и ныло. Было ли это осознание того, как сильно на самом деле они были с Фабьеном… Похожи? Оба отвергнутые своими создателями, оба жаждущие признания, ласки и тепла… «Нет, я не такой жалкий», — так успокаивал себя Скарамуш. Но увидь он сейчас свою маму вживую, разве не стал бы он вести себя точно также? — Осталось прокапаться ещё двадцать минут, — приведя в порядок всё, что беспокоило, ответил Дотторе. — После будет ещё одна операция. — Я знаю, — обречённо, но не теряя твёрдости голоса ответил Скарамуш. — Я знаю, что ты знаешь, — глаза Дотторе холодно, предвкушающе сверкнули. В конце концов, в данный момент у Скарамуша не было никого ближе, чем Дотторе. Это пугало, это отталкивало, это было… Неприятно. Касания его холодных рук никогда не подарят тепла, слова не обласкают душу нежностью и заботой. Пока что счастье лишь снилось бедному, одинокому юноше. Но когда он станет сильнее, когда в грудь его как влитое поместят Сердце Бога… Тогда ты сможешь принять меня как родного сына, мама?