Tough

      ..Дверца шкафа хрустит, не выдержав напора её спины, и Глэм осторожно уводит размякшее тело в стену. На всю спальню рокотом разносится треск штукатурки.       Поцелуи — дрянь, дурная затея, всё равно, что от одной сигареты вдвоём прикуривать. Оно ведь какое выходит? — смазанное, мокрое, губы едва-едва друг друга уголками касаются, чтоб не стеснять. Бред, даже если будоражит. Вики мерещится, что они скоро лица друг другу лизать начнут, но кончик языка, наконец, находит чужой, и всё переплетается, цепляя на себя одно за другим: вот рты, жадно преклонившись друг к другу, соединяются в излишнем нахальстве, вот пальцы, сцепивши всей пятерней в замок, сжимаются, грозя поломать соперников... Мышцы правда сильные, хотя костьми прижиматься куда больнее. Прямо в мясо впиваются. Тысячи шипов, оставляющих на её коже отпечатки, вырисовывают необыкновенный, известный только им двоим узор, оставляют шифр, требующих декодировки. Давай, Вики, разгадай. Растрепи его всему миру, сделай милость.

Интересно, думает она — как она ещё не убила его?

Как он ещё её не уничтожил, раскромсав в кусочки, растерзав на тысячу тонких нитей?

      Никогда у них ещё не бывало тихо, спокойно и скромно (выражаясь её языком, "пиздецки скучно"), как в романах про любовь, у которых девятнадцатый век и роскошь, или как в идиотских фильмах, каких они, конечно же, не смотрят — и это, наверное, было бы плюсом, если бы только не дикий шум, громче которого мог бы быть только Апокалипсис и старый уродливый холодильник. Впрочем, в отсутствие мелюзги и не такое можно выделывать. Пока бы бедная несущая не дала окончательно трещину под страстностью её идеально ровной спины, Глэм тянет Вики на кровать, перенёсшую бы вес, наверное, тысячи и одного титана: но это пока что ни к чему, и она, слава всему, что есть, даже не колыхается под напором хрупкой женщины, влетевшей на матрас со всей своей дури. Как начищенный, заведённый мотоцикл, устремившийся стрелою вперёд... "Гонки на выживание," — проносится в мыслях, ведь теперь критически важно, кто первым окажется прижат чужим телом к простыням.       И всегда это выходит так случайно и так предсказуемо, что Вики просто поражается. Надо же. А она так хотела успеть...       Она ведь и вправду торопится, так сильно, что аж подёргивается вдоль своего внутреннего стержня. Только Виктория хочет схватить мужа за шкирку, как котенка, и подтянуть к себе, но он оказывается сверху, жуткой тенью наплывает, держится за её сильные плечи, потихоньку спуская ладони ниже, и пресс её сильный, покрывшийся капельками кипящего пота, остужается порывом ветра, холодом, сравнимым с которым не мог быть и мороз декабря: осознание этого блага оглушает, и она, как остывшая, наслаждается огнём, загоревшимся в зрачках напротив. Что-то резкое, приводящее её в чувства заставляет всё тело беспомощно цепенеть. Всего на секунду. В этот момент она беспомощнее котенка, и Глэм пользуется этим правильно, а не как кто-нибудь: держит её на плаву, губами чертит дорожку от челюстной кости и до ключиц, посмотри, мол, куда я тебя сейчас уколю отравленной иглой. Наслаждайся ею, пока ещё мозги не в отключке. Проваливайся, как дурак, увязший одной ногой в тине, а второй наступивший на запретную территорию.       Разумеется?       И ведь каждый раз она влипает, и попадает в него, в его мистический омут так, что просто пиздец. Мрак, бесовщина и похоть. Дикая.       А дальше, куда ни сунься — гиблая и липкая тьма. Желание, ноющее только снизу, но вытягивающее свои длинные щупальца во все стороны сразу. Волнительное, как в самый первый, и такое вкусное, омерзительно приятное, что хочется каждую секунду каждого дня: но дети, дела, в конце концов, собственная дыхалка... В конце концов, гордость, без какой у неё не бывает ни одного дела. Надо же оставаться сильной. Надо быть кем-то больше, и когда Викторию настигает и это озарение, ей удаётся вернуться из забытья в реальность: а там сумерки, сгущающиеся на красивом, сука, слишком красивом лице Глэма, сосредоточенные в его ладонях чистым огнём и обжигающие ей талию. Там что-то было. Там теперь, кажется, ничего нет. Какая-то футболка, наверное, что-то на лямках, она не помнит, правда — трудно что-то вспоминать, когда тебя так трясёт, когда на тебе, блять, сидит что-то настолько соблазнительное и близкое. У него даже сердце гудит почти там, где надо.       Да пошёл ты к черту. Выискался командир.       Бред какой-то, думает она (коли ещё может думать), но всё-таки стягивает с него и жилетку, и майку эту дурацкую, чтоб не оставаться перед оголтело усмехающимся в идиотках. Там — что-то живое, хотя по его мышечной конституции, конечно, однозначно такого утверждать нельзя. Но состроен прилично. В её понимании это когда ребра к позвоночнику не липнут, и даже если под её большими пальцами прощупывается какой-то внутренний орган, это неплохо, это так, мелочь, очередной полюбовный жест. Всё молча. У такого не должно быть никаких дебильных разговоров и посторонних звуков: только её тяжёлое дыхание, только его суровое ничего, всё ещё имеющее какую-то особую ауру. Блять, думает она, хватит. Сломайся уже. Пополам.

У неё со лба медленно, огибая висок и скулу, стекает капелька прозрачного пота, и, Вики клянется, руку на отсечение даёт, эта хрень его заводит безумно. Сильнее, чем её офигительная татуировка на правой руке и огненно-рыжие волосы, веером разметавшиеся по подушке. Пиздаче, чем её помноженное на три упражнениями тело. Глэма взвинчивает она сама. Её факт.

И это, конечно, уже совсем другой разговор.

      Пока что он милует, прижимается к её теплой, по-настоящему женской груди лицом и дышит, не произнося ни слова. Ни слога, ни буквы, ничего, пока она лукаво не ткнёт его под бок и в следующую же секунду не почувствует череды слабых, но настойчивых укусов. Один, второй, третий — кубиков они пробить, конечно, не могут, да и синяки от них весьма небольшие, но в зале придётся тренироваться, надев закрытую майку. Позорище. Что ещё хуже (даже более трагично, чем всякие там шрамы и следы), у Вики это вызывает волну трепета, какого-то невообразимого возмущения, вылившегося в серию тонких, ужасно, отвратно писклявых стонов: знает, чертила, где больно, знает, куда надо, знает, когда. Выучил. Раскусил так, как никто бы не смог. Одного взгляда, одного гневного, тяжелого рычания достаточно, чтобы он больше не смел эту конвульсию продолжать. Потому что она сгорит нахуй, и это уже не звучит как что-то сопливое и далёкое, будто тысячи, будто миллион никому вовсе не нужных звёзд. Дальше, дальше.       Ремень всегда был делом сноровки и нескольких минут, даже если навешать туда цепей с замками, и джинсы, будто и не было, отправляются куда-то туда, к футболке, в отдельное измерение. Наверное, под кроватью валяется ещё с десяток таких. Срач. Бардак. Беспорядок. Сейчас в её голове творится самая настоящая катавасия, особенно когда Глэм, вызывая у неё неконтролируемое желание окрасить собственные щеки в красный, как-то уж слишком ласково потирает след от шва на талии: приятно, зуд уходит почти, растворяется, стекая мёдом и патокой ниже, дальше, в самый эпицентр удовольствия. Судя по натяжению, ощущаемому одной из её подтянутых ягодиц, он тоже это почувствовал. Ощутил, наконец, эту боль. Посмеяться бы, да воздуха итак мало, и весь он горячий, до лёгких не доходит, застывая в её горле хриплым скрипом, а если и обратно, то — вздохи, мольбы немые, пожалуйста-пожалуйста, ещё один раз. Вот так вот. Вот этими самыми пальцами, вот тут.       Мышцы у неё на бёдрах сильные, такими зажать при должной сноровке — удушат за пару секунд. Потом ещё и объяснять патологоанатому, откуда у покойника так свёрнута шея и почему на лице у него застыла загадочная улыбка Джоконды. Впрочем, сейчас он на такие подвиги идти не готов, а поэтому спокойно раздвигает колени одним махом лёгкой руки, движением, какому бы позавидовал самый искусный в мире скрипач (вот ведь чёрт, а!); и это, что удивительно, срабатывает, заставляет её поддаться и выгнуться наружу, растянуться по простыне, как большая и странная, очень странная кошка, согревающая его застывшее сердце сильнее всяких батарей. Вики знает, потому что он сам ей эту ерунду сказал, не надеясь, что жена уловит пространную метафору. Она поняла. Она до сих пор понимает, когда глядит на него, как через грязный, замыленный монитор, когда сама с себя тянет тугую резинку и бормочет что-то про время: скорее всего, что-то очень жалкое, делающее её в его глазах совершенно невыносимой. Шорох. Блять. Секунду. Секунду, пожалуйста. Нет, наверное, она ещё не..       ..Ёбаный, ёбаный в рот. То есть, нет — не сейчас. Не туда. Потом, возможно...       От каждого толчка потряхивает, как при поездке на внедорожнике, крутой машине, не настолько крутой, как он, блять, б л я т ь; да о чём она вообще думает? Что в голове-то проносится, когда надо быть целиком в своих ощущениях? Пытается зарыться с макушкой в мягкий ил, поддаться судороге, но сознание подкидывает всё новые и новые образы, один хлеще другого. Представь, как глупо ты сейчас выглядишь, мать. Хуже шалав. Допизделась, дошутилась, а нынче лежишь, раскинув сильные ноги в разные стороны, вцепившись отросшими ногтями в его плечи, царапая их так, что у Глэма на лице появляется выражение гораздо, гораздо страшнее того, что она обычно привыкла видеть — коготки приходится спрятать, но лишь до следующего раза, когда.. Блять, думает, блять, как же охуенно. Никогда не знала, что лежать может быть настолько приятно, что быть кем-то другим может быть настолько спокойно, и она даже не сопротивляется, несколько минут растягивается, просто уповая, молясь на это чувство, на брызги качающихся волн, на мягкость одеяла, скомканного под их нелепыми ёрзаниями. Да. Да. Так, конечно же, хорошо.

Взгляд удаётся сосредоточить.

      ..У него смешное выражение лица. Вики очень-очень хочется заржать, да ещё и во весь голос, но в горле будто тонкая-тонкая трубка застряла, и из неё вырываются только стоны, порывистые, резкие, похожие на свою неуёмную и неаккуратную создательницу. С каждым махом, с каждым, блять, движением они становятся всё громче и громче, всё равно что на кнопку жать, изредка надавливая сильнее — а внутри что-то звенит, грохочет, внутри что-то сладкое и вместе с тем жгучее так и просится наружу, особенно когда худой его палец давит на что-то чуть выше, поддающее ещё больше тока в ансамбль искрящихся проводов. Гитарный рёв, заслоняющий все прочие мысли, вдруг смешивается с переливанием звонких колоколов. "Доигрались, я в Рай," — мелькает в пустой голове, но прежде, чем эта безумная теория успевает получить хоть какое-то развитие, её потряхивает ещё сильнее; Глэм, не стесняясь, входит быстро и до упора, прогибаясь при этом в спине и закидывая длинный хвост назад. Всё. Всё. Вот-вот.       Нет. Искра бесценного самомнения на секунду всего загорается, и в этот миг, озарившийся для неё странной и извращённой догадкой, Вики успевает повалить его на тщедушную спину, после чего, пользуясь положением главной, ликует; и тушуется тут же, потому что его член сейчас ощущается намного, намного глубже. И приятнее соответственно. Он в беде её не оставляет и не мухлюет, помогает набрать темпа, нарастить силы, и хорошо, что она упорна, и замечательно, что она справляется — иначе бы точно повалилась ниц, слишком слабая для такого сильного упражнения, как любовь. Пронизывающая, острая, горячая. За что? Ослепительная, как свет софитов, способных довести неподготовленное сознание до припадка.       Всё. Финиш.       Всё мякнет и мокнет. Вики цепляется за единственную мысль, — если она прямо сейчас подохнет, то оболтусов никто, кроме него, убийцы, не воспитает, а поэтому надо держаться, — и ведь держится, уперевшись ладонями в чужие колени и рассматривая целую вереницу из разноцветных узоров перед глазами. Хотя бы немного воздуха. Ноги подгибаются, обрушивая её вниз и выбивая из Глэма последний дух, но она знает, что это ему совсем не затруднительно и не сложно. Даже тогда, когда она сама не справляется. Даже в том случае, если надежды почти что и нет. Брякнувшись ниц, чувствуя себя всё более уставшей, она злится, потому что одеваться, мыться, натягивать спокойную рожу и плыть дальше, пока он будет порядки свои наводить, это пиздец. Пиздец, думает она, знала бы, что это так трудозатратно — не лезла, ни дня бы не желала. А сейчас...

Только сейчас Виктория замечает, что он включал какой-то свой убогий винил.