Упакуйте мне солнце, только чтоб не разбилось.

Корабль — ssshhhiiittt! — Заебал дымить. Это первое, что говорит Виталик, когда видит что в пять утра Никита стоит на балконе, почти что голый, в одних шортах и с сигаретой в руках. Он курит какую-то дрянь, которую невозможно даже в рот взять, не то что первую тяжку сделать и выдохнуть дым в пустое пространство балкона. Они живут в этой квартире уже месяц, встречаются два года, три месяца, четыре дня, пять часов и шесть секунд. В каждом углу понатыканы пепельницы, до верху заполненные окурками разных сигарет: Никита же даже не помнит, какие он покупал. Ему лишь бы во рту было ощущение шершавого дыма и видимость серой дымовой завесы в радиусе нескольких сантиметров. За пару дней он накупил в своей комнате так, что дышать стало невозможно во всей квартире. Он курил так много, чтобы приблизить смерть, ведь жить стало невозможно. Нездоровая ревность (а какая ревность может быть здоровой в их случае?) Виталика довела его до того, что выходить он мог только на репетиции, в магазин и погулять вокруг дома, чтобы Исаков его мог видеть. Никита чах и задыхался в подобной обстановке, как цветок, которому не давали достаточно воды и солнечного света. Все прошлые текста, когда-либо написанные Кисловым, казались Никите сухими выжимками из его личной жизни и простоватыми комментариями к его сложному, порой, невыносимому, существованию . Он сжигал все листы. Слова остались лишь в его памяти. Руки помнили, конечно же помнили, каждый аккорд и каждый ритм, каждый удар по струнам и ощущение собственной гитары в крепких, но тонких пальцах. Такое трудно забыть, очень сложно вытравить и заставить себя поставить черную метку и прикрыть глаза на такое свое прошлое. У Никиты не было прошлого, не представлялось будущего и он не существовал в настоящем. Тень. Призрак. Лишнее место в этом мире. Окурок падает с шестого этажа на асфальт, Никита наблюдает за его быстрым полетом вниз. Он падает так же быстро, как и сердце Кислова, когда Исаков целует его с напором и сжимает до синяков хрупкую, почти девчачью талию в своих сильных руках. Виталик любит целоваться, Никита этому не препятствует и лишь подставляет в нужный момент губы. Губы помнят каждое прикосновение с губами Исакова, каждую ласку грубоватых пальцев и каждое слово, которое шептал Виталик во время поцелуев. Мозг Никиты тоже все помнит: первую банку пива, первый поцелуй на какой-то попойке с чуваками из группы, помнит первое прикосновение холодных но ласковых рук к своему телу, помнит каждое теплое и щекочущее небо слово в свой адрес. Ни-ки-ту-шка. Так его называли, когда прижимали холодными ночами к горячему телу, гладили руками старые шрамы и вскрывали в коже новые раны, кровоточащие, но почему-то безболезненные. Видимо, потом эти руки накладывали мягкие и заживляющие пластыри и швы на эти раны. Ни-ки-ту-шка. Щекочуще. Дразняще немного. Мягко и приторно, но Кислову такое нравится. — Бросай курить такое, тебе не идет. — Мне не идет быть твоим парнем. Оба друг на друга смотрят с такой ненавистью и недобрым огнем в глазах, что можно подумать, будто они заклятые враги. Но Виталик убьет любого, кто обидит его Никиту. Никита перегрызет глотку каждому, кто подумает что-то дурное о Исакове. Никите становится холодно, ведь еще март и еще снег на улицах не растаял, а лед превращается в грязную воду с примесью рыжего говна, как выражается Исаков, поэтому он выходит с одинокого серого балкона, закрывает дверцу и вдыхает теплый аромат квартиры, который приятно проникает в воспаленную голову и отдается в сознании чем-то родным. Ник изо всех сил пытается убедить себя в том, что эта квартира его единственное место, где его ждут, любят и принимают за родного. За семью. За неделю безвылазного житья их квартира превратилась в склад грязного секонд-хенда: везде лежит комканная одежда, от пыли Ник чихает уже второй день, в грязной раковине скопилась и ночует седьмую ночь грязная посуда, которой набралось столько, сколько не набиралось на хате у группы за несколько месяцев. Никто не в состоянии вести хозяйство и ухаживать за квартирой. Мой корабль плывёт прямо Избегая с сушей встреч Капитан, пьяный и упрямый Будет до конца его беречь Справа тонут, слева тонут Шлюпок мало, всем не помочь Уплываю, я уплываю Куда-то прямо, куда-то прочь Они нехотя встают на кухню, начиная разгребать гору посуды, выдавливая на губку моющее средство и включая холодную воду в слегка ржавом кране; Никита возится с плитой, отмывает её от убежавшего молока, трет стеклянную поверхность мокрой тряпкой, моет решетки и промакивает их белым кухонным полотенцем. С улицы несет легким утренним ветерком, который ласково облизывает голые ступни Кислова и игриво кусает своими зубками загривок Исакова, который немного морщится от ощущения холода на задней стороне шеи. Через несколько минут они заканчивают с уборкой, оставляя кухню почти в идеальной чистоте. Через час квартира приведена в адекватное состояние, легкий беспорядок никогда не вредил её внешнему виду. Уж точно никто не скажет, что тут живут два созависимых парня, которые не могут отодрать друг друга от собственных сердец, как присохший болезненный кровавый бинт, который уже никак не лечит, а болтается лишь сухим и безжизненным куском на сердце и стискивает его сильнее. Виталик валит Кислова на заправленную кровать, тут же принимаясь целовать его мягкие и теплые губы, которые пропахли табачным дымом и совсем немного вишенкой. Той самой вишенкой, которая висела во дворе, когда они были детьми и играли под ней. И когда-то Виталик доставал до неё, даже не вставая на носочки, а сейчас он может едва достать до нее кончиком среднего пальца, и то, только на короткую секунду. Футболка Исакова летит на пол, шорты и боксерки парней отправляются туда же, пока властные, гибкие и сильные руки огибают податливое, хрупкое, пахнущее ранней вишней и совсем немного поздней весной тело, бледную, как подснежники, кожу, розоватые маленькие соски, твердые и выпуклые косточки таза; Виталик целует Никитушку с напором, оглаживая десна своим языком и прикусывая кончик чужого языка. У них день за днем такое больное, испорченное и воспаленное существование, жалкие попытки вернуться к нормальной жизни и постоянные провалы. У Никиты разбитые коленки, ссадины на ногах и горькие поцелуи в потресканные губы, а у Виталика дрожащие руки и ожоги от сигарет на запястьях.