(не)избранный

      Все чувства Оби-Вана недостойные, непримиримые друг с другом, непокладистые, с такими по гладко выбеленному пути джедая уверенной походкой не пройдёшь. Шаг за шагом, но собьёшься со следования заученным правилам, зацепишься где-нибудь по середине непринятием и вернёшься к исходной позиции наново учиться держать баланс в теле и разуме. Оби-Ван вновь и вновь оступается, непроизвольно теряет связь между собой, как падаваном, и собой, как обычным человеком.       Ему невдомёк, что такое лишнее в груди ворочается, задавленно недовольствует, когда украдкой поглядывает на Энакина Скайуокера — приемыша Квай-Гона — и, скрипя зубами, сердцем и душой, как ржавыми запчастями, с кривой усмешкой жмёт крепенькую детскую руку в ответ на навязанное вскользь знакомство.       Ему бы отрешиться от хаотичного мысленного потока, иначе даже окунание головой в цистерну с бактой не спасёт его дымящийся мозг от перегрева с воспламеняющимся замыканием. После взрыва там не останется и крохи жизни, чтобы раздуть её заново. — Зачем вы подобрали его, Учитель? Он не воспитывался в Храме. К тому же, такая сильная привязанность к матери… — Я чувствую в нём необычайную Силу, Оби-Ван. Помяни моё слово, ему уготована участь стать великим.

«Нет невежества — есть знание».

      Оби-Ван не соглашается и не оспаривает сомнительное величие, втиснутое Учителем в татуинского проныру, втиснутое так, что и под лупой, расковыряв, не рассмотреть. Остаётся молча направлять корабль в космическом пространстве по заданным координатам. К оплоту здравомыслия и беспристрастности — к планете-городу Корусант. Ему не обязательно держаться за полукруг штурвала лично, но доверить полёт автопилоту равно потерять последнюю грань контроля над происходящим; потерять самого себя в стремительном круговороте, завертевшемся не вокруг него — даже здесь этот Энакин умудрился протиснуться в эпицентр геополитического шторма поближе к королеве Амидале, оставив остальных болтаться на второстепенных ролях, на подхвате.       Оби-Ван с тайным злорадством надеется, что Совет Квай-Гону в прошении откажет и об Энакине он забудет, как и о песчаной буре на Татуине — словно и не было её, а несколько сот тысяч песчинок на утро беспрекословно вернулись в безмолвные барханы. Он никак не надеется, что Квай-Гон откажется от их связи ради добровольного наставничества Энакина, а сам он вот-вот может получить долгожданный статус рыцаря-джедая. Оби-Ван почему-то чувствует себя мелкой рыбёшкой, выброшенной обратно в озерную гладь только потому, что Учитель на подсаку поймал рыбу покрупнее и поредкостнее, которой уже сейчас на представлении перед Советом завышает стоимость.       Мальчик так дерзко светится от самоуверенности, что от этого становится тошно. Надо же, какой прекрасный летчик! Надо же, за ним числится неоценимая помощь звёздному флоту, а ведь ему только девять! Надо же, сама королева Набу считает его другом! И даже Совет колеблется с отказом, расшатывая чашу весов с одного «против» на один «за». — Пообещай мне, что мальчика не оставишь. Он из… из числа избранных. — Обещаю.       Смерть Квай-Гона с весом отколотой горной породы валится на его плечи вместе с отрезанной на обряде посвящения косичкой падавана. Оби-Ван изводит себя чувствами с утроенным рвением, вязнет в утрате и негодовании. Избавиться от них — четверть века просидеть в медитации, соскребая из сердца и разума жёлчную накипь обиды и зависти. …А пока он получает на аудиенции у магистра Йоды то самое разрешение, которое, вопреки собственному тёрпкому нежеланию пообещал получить. — Что теперь со мной будет? — шепчет ему Энакин, когда пламя крохотными языками с треском расползается по одежде и коже усопшего, вбирая их в себя, чтобы вернуть скорбящим тёплым светом.       Наверное, в этом есть что-то трогательно-уродливое — знать, что твоя судьба зависит от того, кто тебя не любит. Кто смотрит из-под ресниц взглядом тёмным и безрадостным, раздраженным до красноты на белках. Конечно же из-за дыма от погребального костра, оголодало сжирающего мертвое тело бывшего учителя. — Я обучу тебя. Ты станешь джедаем.       Оби-Ван говорит спокойно, пропуская в голос немного притворного дружелюбия, но думает совсем о другом. О том, что ненавидит себя за данное обещание.

***

      Энакин — ребёнок. Это знание настолько простое в своей искренности, как и факт того, что у Оби-Вана начали отрастать на затылке волосы и теперь они, заправленные за уши, щекотно мажут подкрученными концами по шее. В тонких пальцах складки скомканного одеяла, холодные пятки пинают его в бедро, а любая попытка повлиять через связь отзывается болью сродни зубной — одни мучения с ней. Энакин совсем неприветливо зыркает на него со своего укромного угла кровати. Раздражение от усталости шипастыми побегами проклевывается и разрастается до колючего желания встать и уйти, отрезав себя от мальчишки глухой дверью и в реальности разбросанных коридорами комнат и в отзывчивой Силе. Оби-Ван возиться с ним не хочет, отдавая предпочтение шестичасовой дрёме после тяжёлого задания, но долг обязывает к сердечности, а потому усилием воли он давит из себя вопрос: — Ты можешь объяснить, что случилось, Энакин? — Мама… Я хочу к маме. Я видел… Я… Отвезите меня к ней.       Перед ним сидит не избранный, призванный одиозностью своей озарить весь космический простор и каждую планету по отдельности, не мессия будущего всемира и всепроцветания, ревнитель светлой стороны и гармонии, а ребёнок с глазами на мокром месте и хлюпающим носом, изваявшим в соплях рукав рубашки, и предсказуемо захныкавший о маминых ручках. Зрелище непривычное, неприглядно-кислое, даже ледяное мстительное предвкушение о провальной несостоятельности избранного подтекает унылыми талыми ручьями неудовлетворенности. Прежняя самоуверенность Энакина, как поврежденный файл голограммы выдаёт помехи стоит оказаться со всеми на равных, без особого к нему отношения. — Энакин, это всего лишь дурной сон.

«Нет волнения — есть покой».

      Оби-Ван нехотя прикасается к нему, сгорбленному, нащупывая острые выступы-лопатки на худенькой спине, и с заминкой поглаживает, вспоминая, как успокаивать детей. Не юнлингов с младенчества обитавших в Храме, а обычных, выросших в родительских домах мальчиков и девочек, которым не чужда ласка и которые тянутся за ней, как жаждущие за бурдюком с водой в пустыне. Напряжение под ладонью смягчается, пока и вовсе не сходит на нет. Энакин тихо хлипает, сбрасывая одеяло, перебирается к нему на колени, скукоживаясь в живой подрагивающий шар, и с закрытыми глазами утыкается лицом в изгиб локтя. Мечущаяся связь притихает, выравнивается и ластится безмятежными волнами к его сознанию. Оби-Ван думает, что так даже лучше, хотя бы не плачет.       Магистр Винду поблажку бы не одобрил, особенно к юнлингу, который испытание ещё не прошёл, на деле ничем не заслужил повышенное внимание рыцаря-джедая. Ему по душе такой справедливый скепсис. Из Энакина, если верить предреканиям чувствительных к Силе, должен вырасти великий воин. Он им станет попозже… или никогда. Оби-Ван не знает, какой из вариантов устроит лично его больше.

***

      Тренировочный зал искрит от столкновения световых мечей. Горячечный напор Энакина уступает выдержке к такого рода маневрам Оби-Вана, который пританцовывает вокруг него в пол силы. Пухлые губы не раз на мгновение открываются и вновь смыкаются над сжавшимися от натуги зубами. Значит, хочет что-то сказать. Очень хочет, но не может. Дыхание Энакин не контролирует, бесполезно вкладывая в первые удары много жилистой мощи, юношеской дури. Его таким натиском не проймешь, не впервые сражаться с молодыми туполобыми бантами, пропустившими мимо ушей весь урок о концентрации и контроле. — Я слышал… что Ксанатос и мастер Квай-Гон… — Это всего лишь слух, — Оби-Ван пользуется замешательством, резким движением заходит за спину Энакина и, блокировав руку, обезоруживает его. Выпавшая рукоять меча звонко цокает, лазер гулко трещит и деактивируется обратно в кристалл. Подставленная подножка ставит точку в их спарринге, а проигравшего падавана на четвереньки.       Быть побеждённым Энакин не любит, сердито смотрит на него из-под нахмуренных бровей, вытирая тыльной стороной ладони потный лоб. Грудь тяжело вздымается под промокшей льняной рубахой, косичка липнет к раскрасневшейся щеке, а губа закушена от обиды. Бедный его падаван. Оби-Ван сдерживается, чтобы не рассмеяться от столь несчастного вида Энакина, усевшегося в позе для медитаций на полу. Если бы всё рвение, потраченное на бесконечные препирательства и язвительное остроумие, направил бы на достижение прогресса в обучении — мог бы и с самим магистром Йодой потягаться, а пока… пока Оби-Ван отыгрывается. — Тебе следовало бы меньше отвлекаться во время боя на разговоры. — Да, Учитель.       Упрямец. В его глазах нет ни грана согласия отступиться. Энакин хочет знать, насколько правдивы слухи, время от времени перешептываниями витавшие в храмовых стенах. Подросшим детям разбираться в легендах и глупых сплетнях нравилось, особенно, когда дело касалось непогрешимых мудрых наставников и великих бесстрашных мастеров, в достоинствах которых всегда хочется найти изъян, секретную жизненную неровность. Оби-Ван не хочет говорить, что здесь многих связывает не то, что кажется очевидным на первый взгляд. Их — клятва мёртвому.

«Нет страсти — есть безмятежность».

— Он был его учеником, — он крепит меч к поясу и отворачивает примятые рукава обратно к запястьям, возвращая себе опрятный вид. — Первым. — Любимчиком? — Джедаи никого не выделяют. — А не джедаи?       Энакин всегда растождествляет свой путь и свою личность. Оби-Ван скрупулёзно изучает каждую догму кодекса и примеряет на себя, чтобы не быть столь своевольным, пока кое-кто листает одну страницу истории джедаев через десять, даже не скрывая своей незаинтересованности. Не ему же перед магистрами потом стыдливо краснеть и слушать выговоры. — Вот же! Ауч! Ууу… судорога! — Энакин правдоподобно морщит нос, осторожно вытягивая полусогнутую ногу вперёд, и снизу вверх пощипывает пальцами голень. — Учитель… ухх, вы мне не поможете?       Оби-Ван, обречённо воздев в мыслях глаза к небу, опускается рядом на одно колено и упускает момент, когда падаван, расплывшийся в ухмылке, со всей силой дёргает его на себя. Равновесие летит к криффу под хвост, спина крепко впечатывается в затоптанный прохладный мрамор, а Энакин, качнувшись со стороны в сторону, ловко усаживается на него сверху. Оби-Ван хмурится, но позволяет ему удовлетворить свою прихоть лицезреть хитростью поверженного Учителя, распластавшегося под ним. — Я же просил больше так не делать. — Простите, Учитель, я не удержался, — Энакин кается с хохотом, всем телом наваливается на него, ёрзает и с удобством укладывается на широкой груди. Крепко обвивает длинными руками и ногами, мажет сбивчивым горячим придыханием по уху и носом зарывается в растрёпанные волосы. Оби-Вану дышится тяжело и жарко, в памяти непроизвольно воскресает ослепительно яркое воспоминание о том, как он проснулся пасмурным утром и заметил, что так и продолжает прижимать к себе тогда ещё не своего падавана, а на дух непереносимого юнлинга, сладко пускающего во сне слюни. С нелепым избранным на руках, но внутри воцарилось долгожданное после смерти Квай-Гона стылое спокойствие. Негодование в мечущемся уме улеглось и на смену ему пришло облегчение. Оби-Ван, словно в прострации, бережно приглаживает влажные кудри Энакина и цепенеет, когда тот слишком рвано, с полустоном выдыхает и жмется теснее, пытаясь сплавиться с ним в одну цельную единицу с синхронным сердцебиением.       Чувствовать Энакина вот так на себе… приятно.

***

      Оби-Ван валится с огромной высоты через оживлённую воздушную магистраль прямо на спидер, чудом не отбив себе по дороге селезёнку, почки, а-то и не сломав разом обе ноги обо что-нибудь. Незабываемый затяжной свободный полёт с препятствиями, к счастью, заканчивается ощущением спасительной жёсткости прочного корпуса под ним. — Разве ты не должен был присматривать за Падме? — С ней стража. А вы бы пожелали здесь видеть кого-то другого, а не меня? — Энакин отвечает невпопад, притормаживая на повороте и тут же резко уходя вниз. От скорости перед глазами мир смазывается в мигающие цветные пятна, вера в столкновение с которыми кажется настолько же неизбежной, как и вера в способности своего падавана обуздать летательный аппарат любого габарита и уровня сложности. Энакин и вождение — вещи прекрасно сопоставимые, почти гениальные в боевых условиях, но быть с ними третьим в связке — увольте. — Будь добр, гони помягче! И следи за дорогой. — Вы бы пожелали здесь видеть кого-то другого, Учитель? — повторяет снова, с нажимом на обращении, уверенно выворачивая штурвал вправо и обгоняя пассажирский рейс — несколько ладоней, вроде как, приветливо машут им вслед. Оби-Ван защёлкивает пересекающие торс ремни безопасности, цепляется за напаянные по бокам сидения поручни и жмурится от ветра, противно хлестающего в лицо и снижающего видимость до мизерной прорехи между веками. Остаётся полагаться лишь на Силу и Энакина, излучающего вибрирующее недовольство в их связь. Верно, его падаван так просто не отстанет, пока не получит вслух подтверждение, что с ним одним связанны все надежды Учителя. — Нет, не хотел бы. А теперь во имя Силы не убей нас, Энакин!

«Нет хаоса — есть гармония».

      Посадка для него выходит комфортной и мягкой — спидер плавно, без дешёвых выкрутасов, паркуется на незанятом участке, а сам Оби-Ван, ловко перепрыгнув борт, перемещается на твердую почву. Энакину с наемницей везёт меньше — они на шаттле с подбитым двигателем и отключившейся аварийной системой просто падают, превратив до кучи и нос в непригодную груду искрящегося металлолома.       Охотница за головами в разгерметизированной капсуле очухивается быстрее и юрко, с полагающимся роду деятельности профессионализмом, сливается с межрасовой толпой, обступившей место крушения. Далеко не ушла, для отвода глаз неподалёку есть прекрасное заведение с перекошенной голографической вывеской, куда ей придется обязательно заскочить, если хочет снять с хвоста погоню и разобраться с ними по одиночке, чтобы не разузнали лишнюю информацию, снимающую мерцающую завесу тайны с личности заказчика. Краем уха он слышит скрежет сдвигаемой панели и пыхтение Энакина. «Ты упустил её!» — с укором хочет сказать ему Оби-Ван, напомнить, что хоть иногда стоит прислушиваться к наставлениям, а не заниматься безрассудным героизмом ради мнимой выслуги. — Ты ранен? — спрашивает с беспокойством, когда Энакин, согнувшись в три погибели, пробирается к нему, держась за живот. На лбу проступает болезненная испарина, а голубые глаза блестят от навернувшихся слёз. Оби-Ван сглатывает тревожный ком, подкативший к сжавшемуся горлу. Пройти бесследно такой удар не мог, остается надеяться, что обошлось без гематом внутренних органов и не придется в спешном порядке возвращаться в медицинский отсек за оказанием помощи.       Оби-Ван мягко сжимает плечо падавана, направляя целительные импульсы Силы, чтобы облегчить его физическое состояние и ободрить без снисхождения, с мудростью. Вышло как вышло, в следующий раз свои действия будет обдумывать тщательнее и дольше пары пустяковых секунд, едва ли стоивших того, чтобы из-за них покалечиться. — Я упустил ее, — виновато шепчет Энакин, сжимая ладони в кулаки, когда Оби-Ван, убедившись, что его падаван пребывает в относительном здравии, на шаг отступает в сторону и ловит зудящее ощущение пристального взгляда не себе. Неаккуратная слежка им только на руку, пусть охотница, поставившая на кон своё превосходство, подберётся поближе. — Я чувствую её присутствие неподалёку. Если ты в порядке, то пойдем выпьем. Вон туда.       Уже позже, утром, когда он получает задание тщательно расследовать покушение на Сенатора и распоряжение немедленно отбыть по горячим следам, ведущим на Камино, пока его падаван будет защищать Падме, Энакин — с чего такая сентиментальность? — приходит к нему перед отлётом, оставив свою «обязанность» досыпать бессонную ночь в кругу стражи и её очередного двойника. — Вы правда считаете, что я справлюсь? Я думал, что вы снова скажете, что для одиночных заданий я не готов. — Не скажу. Ты уже достаточно взрослый, чтобы справиться самостоятельно. — Но я всё ещё ошибаюсь в своих решениях. Что если мне понадобится ваша помощь, Учитель? — Все ошибаются, Энакин. Все, без исключения, и побольше твоего. Если тебе понадобится моя помощь, то свяжись со мной по комлинку. Береги себя, и да пребудет с тобой Сила.       Энакин завороженно смотрит на него и не моргает, словно не верит, что Оби-Ван, постоянно придирающийся к несдержанному буйному нраву падавана, так легко соглашается на предоставленную ему возможность проявить себя, разойтись без удушающего надзора в полную силу и покрасоваться перед Падме не как талантливый мальчик-раб, повстречавшийся на Татуине, а как уверенный молодой воин, воспитанник ордена джедаев.        Оби-Ван его понимает, вспоминая, что и сам питал неодобряемые сердечные привязанности… когда-то. Энакин, протянув к нему ладонь, не рискует взять за руку на прощание и по привычке цепляется пальцами за край рукава: всегда так делал, чтобы не затеряться на улицах оживленных планет и не попасть к работорговцам, с оценкой присматривавшимся ко всем чужакам. — Да пребудет с вами Сила, Учитель.       Оби-Ван направляется к опущенному трапу, убедив себя не оборачиваться ни под каким предлогом, чтобы лишний раз не бередить душевные струны бесплодными размышлениями о том, что расставания даются ему сложно, с надрывов. Каждый раз, словно последний, преисполненный томного рока. Словно стоит упустить друг друга из вида и произойдёт что-то окончательное и бесповоротное. Оби-Ван до сих пор корит себя, что замешкался, сплоховал и не успел вовремя подоспеть к Квай-Гону с подмогой…        Воспоминания о гибели бывшего Учителя заставляют его изменить твёрдости духа, только-только собранной в кулак, и обернуться. Энакин всё ещё стоит и всё ещё ждёт внизу. Оби-Ван с лёгкой улыбкой качает головой и беззвучно, самими губами произносит: «До встречи». Они оба сделают всё возможное и невозможное, чтобы она состоялась. У него к Энакину нет ни ненависти, ни соперничества, ни зависти — он незаметно сошёл с этой бессмысленной дистанции, не приносившей ничего, лишь путаницу в противоречивых чувствах и совестливое огорчение. Он привязался к нему.

***

      Энакин набрасывает рубашку и прикрывает за собой дверь в спальню, где тёмным пятном разметались по подушке волосы спящей женщины. Меньше всего Оби-Ван хочет знать, о том, что их связь с Падме перешагнула через черту дружбы и вышла в любовь. Меньше всего Оби-Ван хочет, чтобы об этом узнал кто-то вместо него, иначе… Совет и слова оправдания сказать не даст, лишив махом и статуса джедая и всех потом и кровью заработанных заслуг, а защитить его он… не сможет, даже учитывая, что прозвище «Переговорщик» дали ему не за красиво отливающие звёздной сталью глаза, а за умение искать компромисс в безвыходных ситуациях. Магистры и так делали слишком много поблажек. Просить новую Оби-Ван не посмеет. — Я ждал от тебя более бурной реакции… чего-то привычного, в твоём духе. — Это действительно то, чего ты хочешь? — он, конечно же, имеет в виду Падме, политику и их маленький райский шалаш в сенаторских покоях. Островки зеленых плющей, обвитых штампованным узором вокруг рамы, вечерний сумрак за окнами, прикрытыми жалюзи, мягкий неброский интерьер — Энакин как никто заслуживает уюта и размеренности, заслуживает построить свою семью. Оби-Ван с ровной спиной отворачивается и прячет похолодевшие ладони в просторные рукава, чтобы скрыть своё смятение. — Хочу? Я хотел… нет, я рассчитывал на то, что ты во всём со мной будешь откровенен. Её, кажется, звали Сатин, да? Оби-Ван чувствует, как каждая часть его тела наливается свинцом, а шейные позвонки клинят вполоборота, не позволяя состояться столкновению его затравленного взгляда и другого — чрезмерно заинтересованного. — Откуда?.. — Ты правда хотел покинуть из-за нее джедаев? А как же кодекс?       Совершенно невинно. Совершенно беспечно. В глазах Энакина злой блеск. В обманчивых словах — едкая гарь, сардоническое восхищение тем, что Оби-Ван мог быть настолько не предан своим же высоким идеалам, что мог позволить себе помыслить о любовной привязанности и самой обычной жизни без подвигов и риска, когда не знаешь, где обретёшь своё последнее пристанище и обретёшь ли. — Это было в прошлом. Далёком прошлом. — Далёком? Я был тогда ещё твоим падаваном. «Молви ты хоть слово и я бы покинул Храм», — Энакин не отступает, не прекращает напирать, провоцируя его на проявление хоть каких-то компрометирующих эмоций, обличающих наличие у него иных, кроме служения ордену, желаний. Постыдного изъяна, отбрасывающего тень на весь кропотливо сотканный образ мудрого непоколебимого наставника. Не понятно лишь зачем? — Чего ты хочешь, Энакин? Моего молчания о вас с Падме? — Я хочу быть избранным. — Ты и так избранный. Кто угодно скажет, что ты избран Силой, Галактикой, Квай-Гоном, Советом, сенатором Амидалой и своим покровителем канцлером Палпатином. Ты избран всеми, Энакин! — Но не тобой!       Рука Энакина не механическая, живая внезапно ложится на загривок Оби-Вана, сминает пальцами подстриженные волосы, и властно тянет его поближе к себе, чтобы пространства между ними не больше, чем на вдох, чтобы отрезать все пути к отступлению и не позволить избежать непростого разговора, ушедшего в плоскость неуместности. Оби-Ван к такого рода напору не привык, а потому мешкает и невысказанному требованию бездумно подчиняется. — Разве? Тебе недостаточно того, что мы выполняем вместе задания? Недостаточно того, что я оставил между нами связь, хотя Совет требовал отпустить тебя? — Нет, недостаточно. Потому что это твой долг учителя опекать своего ученика. Ты бы сделал подобное для кого угодно, будь он на моём месте — и в этом весь ты. Но покинуть Храм… Ты бы отказался от меня ради неё?       В обманчиво голубых ожесточённых глазах напротив не взрослый, а ребёнок, которого он не любил, не признавал и долгое время не желал видеть рядом с собою. Вот он какой — Энакин Скайуокер, которого на Татуине подобрал Квай-Гон; которого, с предубеждениями и опасениями, но принял Совет; которого вопреки обязанностям перед Галактикой полюбила Падме; которого за талант и способности возвысил канцлер Палпатин…       Энакин Скайуокер, которого вырастил Оби-Ван, переступая через себя и оставаясь стеречь по ночам его беспокойный детский сон; воспитал Оби-Ван, осаждая в одном и потакая в другом, чтобы сохранить естественный баланс между проявлениями строгости и проявлениями любви; защищал Оби-Ван, когда за совершенные проступки должно было наступить заслуженное наказание и, каким бы обоснованно правильным оно не было, хотелось смягчить его. С которым был рядом, незримой тенью стоял за спиной и в минуты радости и в минуты грусти, чтобы не пришлось ученику так часто оступаться, как ему.       Оби-Ван так поступал, потому что хотел сам. Осознание сделанного невзначай выбора для него было сродни смерти, но и её он пережил, смиренно приняв своё небезразличие к судьбе Энакина.

«Нет смерти — есть Сила».

— Эни? Что-то случилось? — Ничего. Просто дела Ордена.Я сейчас вернусь.       Рука неохотно отпускает затылок и невесомо скользит костяшками пальцев по небритой щеке Оби-Вана к губам, останавливаясь у их впалого края, скрытого колючей рыжей щетиной. Внутри всё вверх дном переворачивается и, зависнув на долю секунды, рушится, оглушая его беззвучным для окружающего мира грохотом. — Я не доложу о вас Совету.       Энакин сухо кивает и касание тает, оставляя после себя ощущение зыбкой почвы, готовой вот-вот провалиться под ним и утянуть в неизвестность. Оби-Ван знает, что он хотел услышать не примирительное, на уровне хлипкого заграждения, обещание, а признание, которое навсегда изменило бы их отношения учителя и ученика. Изменило их самих. По дороге в Храм Оби-Ван даёт себе несколько минут на слабость, упираясь спиной в стену и меряя, поместить ли пылающее от волнения лицо в ладонях. Он понятия не имеет, что только что произошло и какие будут последствия… Ведь Энакин так открыто ревнует его.

***

       Оби-Ван не верит своим глазам, считая, что они подводят его, не верит разуму, снова и снова приводящему неподдельные доказательства, что всё происходит взаправду. Горячий воздух Мустафара обжигает лёгкие, металлические примеси, испускаемые выведенным из строя промышленным комплексом, ядовитыми подкисленными вкраплениями оседают во рту, а чёрные хлопья копоти путаются в волосах, оставляют грязные пятна на коже.       Вся жизнь его на алтаре покорности, кровью из носа выполненных обещаний и генеральской доблести, а по гладко выбеленному джедайскому пути он который год шагает уверенно, не сбиваясь, не оступаясь и не цепляясь за непринятие догм. Все его чувства преисполнены достоинства и покладистости, между ними царит мир и согласие, ни одно из них не выбивается из общего ровного строя, словно армия запрограммированных дроидов.       В жёлтых радужках неудачно приземлившегося Энакина — не магма, застывший вопрос: «Как они дошли до такого?», на который Оби-Ван отчаянно ищет ответ, направляя зажатый в влажной ладони световой меч впервые не для того, чтобы защитить его, а для того, чтобы навсегда уничтожить. Нереалистичность абсурдной ситуации накладывается на безумие приведенного в исполнение приказа «66», достигшего апофиоза жестокости со смертью невинных юнлингов… от руки его бывшего падавана, как насмешки над пророчеством и возложенными в последствии ожиданиями.       Бушующее огненное море вокруг взрывается солнечными протуберанцами, освещает утонувшие в слезах глаза и беспощадно сжирает всё, до чего дотягиваются его плотные разъяренные волны, постепенно расширяющие охвачиваемую территорию. Долг велит ему убить ученика, ставшего ситхом, или просто оставить на волю разрушающегося от долгого надругательства мира, что убийством и с натяжкой посчитать нельзя.       Оби-Ван мечется, словно в лихорадке, не предпринимая попыток уйти, но и не соглашаясь остаться. У такого правильного магистра такой неблагодарный ученик, нескрываемое пятно позора, предатель, о котором позже, гораздо позже, никто не рискнёт заговорить без порицания, никто не забудет, что позывы к тёмным проявлениям в Энакине замечали и раньше — и вот результат. Он помнит, прекрасно и отчётливо помнит, что изначально неправедным был Учитель, который в голове своей носил недостойные отвратительные помыслы, пропитанные завистью и предвзятостью к ребёнку, который в чём-то был лучше него. Которого выбрали просто так, по воле случая, когда сам Оби-Ван и джедаем-то мог не стать, оставшись обслуживать Орден в сельскохозяйственном секторе до конца жизни. — Помоги мне. Прошу… Учитель.

«Чувствуй, не размышляй, используй свои инстинкты».

      Тогда, удерживая на руках слабеющего на пороге смерти Квай-Гона, он сделать ровным счётом ничего не мог, кроме как обещать выполнить последнюю волю, а сейчас… Оби-ван сбрасывает плащ и тушит небольшие тлеющие островки на чужой одежде, помогает нетвердо устоять на обожжённых огненными брызгами ногах, когда сам утопает подошвами в вулканическом пепле, и, перехватив под плечо, уводит по треснувшему мостику к кораблю, подальше от всех, кому избранный, искусившийся сладкой ложью тёмной стороны, стал поперёк горла. От всех, но не от себя, когда видит под спутанными прядями волос бледнеющий кожный покров и закушенные до крови губы, за которыми нечеловеческим усилием сдерживается горестный вопль. — Потерпи, Энакин. Ещё немного.       Оби-Ван поддерживает за плечи, помогая ему сесть на медицинскую кушетку под надзором без умолку трещавшего дроида, и старается не думать, что его бывший падаван стал причиной гибели детей, которые верили в него, как в спасителя, и ошиблись. Оби-Ван старается не думать, вручную настраивая панель управления кораблём, не доверяя автопилоту. Последняя грань контроля над происходящим, уместившаяся в полукруг старенького штурвала… Он предпочтёт разделить участь того, кого любит, даже если участь эта хуже смерти. — Постараемся найти место, где нас не выследят.       Корабль содрогается, выходя за пределы атмосферы Мустафара в бескрайний космический простор. Курс прокладывается неблизкий с дозаправкой на неприглядных планетах, кишащих сбродом и наёмниками, но шанс нарваться на имперцев там минимальный. Выбирать не приходится, когда они враги для обеих сторон конфликта. — Я больше не избранный, — Энакин не говорит, едва слышно шелестит, пока дроид накладывает повязки, просякнутые в бакте, на ожоги на спине и ногах. Глаза не подымает, прячет взгляд их в замочной сцепке таких разных ладоней — крепкой мозолистой и искусственной механике, доведённой до практичности живой конечности. — Разве? — Я вверг мир в хаос. Вы все были правы на счёт канцлера. Я должен был понять, когда получил приказ и рассказать тебе… Я не знаю, остался ли кто-то в живых. — Если и да, то мы не сможем примкнуть к ним. Мы больше не джедаи. — Я не джедай, но не ты. Ты не должен… — Ты спрашивал, бросил бы я тебя ради Сатин? — Оби-Ван понимает, что то, что он скажет сейчас вспять потом не повернёшь и не спишешь на слуховые галлюцинации, но продолжает говорить, переключая управление на автопилот для удобства: — Я не бросил тебя тогда, Энакин, я не сделаю этого и сейчас. Я выбрал тебя и выбирал каждый раз, чего бы мне это не стоило. — Почему? Ты не можешь так просто взять и простить меня, словно ничего не произошло! Я убил их и неизвестно, скольких ещё я убил бы, если бы ты меня не остановил! Ты и сам мог погибнуть от моей руки! — Ты прав, не могу… Но я люблю тебя, Энакин, и раз ты оступился, то я разделю с тобой всю вину от начала и до конца.        Оби-Ван замечает, как золото в широко распахнутых глазах с дрожащим от неверия зрачком разъедается от осознания сказанных им слов, возвращая небесный оттенок, пусть и нечистый, с примесями, но уже сопоставимый с исходным. Перекос Силы плавно выравнивается, стремясь к гармонии и балансу внутри и снаружи, отражаясь и на их связи — её хаотичные в мощи своей приливы и отливы находят среднюю амплитуду, не исчезая полностью до пересыхания и не снося всё яростно на пути пенными валами. — Эти сны, они сводили меня с ума… Палпатин сказал, что в них нет ничего удивительного и если дать тебе выбор, то ты не выберешь меня. Я сначала не поверил ему, собирался просить совет у магистра Йоды, а потом он рассказал о тебе и о ней, — Энакин хочет скрыть дрожь в голосе, но две соленные капли предательски прорисовывают по щекам влажные полосы. — Я люблю тебя. Всегда любил тебя.       Оби-Ван удручённо качает тяжёлой от всего происходящего головой, думая, что ничего между ними не меняется, и, как и в детстве, обнимает его, прижимая к себе и успокаивающе поглаживая, чтобы беспочвенные кошмары ушли и они остались наедине вдвоём. Ощущение сомкнутых за спиной рук в ответ на объятие привносит кратковременное, но желанное умиротворение, когда вокруг бушует геополитический шторм и конца и края ему невидно.       Татуинский проныра, нелепый избранный, своевольный, острый на язык падаван, рыцарь-джедай, верный друг, предатель или беспощадный ситх — всё это Энакин Скайуокер, кем бы он был или не был, стал или не стал. И Оби-Ван любит его. Обещание не давит больше тяжким грузом непринятия и не воспринимается повинностью, обретая иной смысл. Он с самого начала его выбрал.