клеймо на сердце именем твоим

джисон сидит на хенджине и задумчиво тянет вишневую немного подсыревшую сигарету, что едва горит и только искристо выблевывает из себя новые порции затхлого дыма. а хван же под ним времени зря не теряет. пользуется возможностью по полной и ни о чем не жалеет. он держит хана за бледноватые бедра, устанавливая подходящий для себя градус положения острого шиповидного таза, впивается в них изрисованными в броских незамысловатых татушках фалангами и вбивается без устали. резче набирает темп, похрипывает предупреждающе, а после тихо скуляще кончает в покрытый розовыми блестками презерватив, до этого случайно найденный в заднем кармане джисоновых джинс и тут же на месте использованный по назначению. хенджин откидывает голову на скрипящий торчащими пружинами диван, те давно без зазрения совести впились прямо между позвонков надломанного хребта, и протяжно выдыхает, полностью расслабляя все мышцы и даже не собираясь доставать свой обмякший половой орган из остывшего нутра парнишки сверху. а тот все угрюмо о чем то размышляет, двигает кровоточащие извилины из стороны в сторону и вздыхает, но коротко и уж больно раздосадованно, вызывая все большее навязчивое любопытство со стороны длинноволосого. тот, уже вполне себе задолбавшийся подыгрывать этой странной игре в молчанку, первый подает голос: – что опять не так? вопрос сплошь пропитанный едким раздражением нисколько не трогает сверху сидящего парня, из за чего уже знатно закипающему хвану пришлось больно вонзиться отросшими ногтями-лезвиями прямо в ледяную ногу напротив. только после этого весьма жесткого метода привлечения внимания хан наконец медленно, но все еще слишком заторможенно поворачивает свой серый лик в сторону зовущего. не понимает. хван повторяет. – ты где витаешь вообще? опять закинулся небось? – минхо. на последнем глухо оборванном слоге хенджин обременительно подбрасывает глаза к обваливающемуся потолку штукатуркой и упирается ими в такой же, но уже свой собственный и насквозь пронизанный небесными венами. привстает, упираясь обгрызанными локтями в кожаное шершаво лижущее старостью покрытие подобранного с улицы дивана-людоеда, головой мотает туда сюда в неверящем приступе, совсем не к стати, смеха, а после вдруг резко изподлобья метает зауженными одичавшими зрачками-дротиками с металлическими наконечниками в джисона и губы разочарованно надламывает. вновь спрашивает. – ты даже в такие моменты о нем вспоминаешь. хан, может хватит уже? локти выворачивает фарфорово и поднимается полностью. усаживается и джисона заодно на себя усаживает. ладонями разгоряченными лицо щекастое обхватывает, водит запястьями от лебединой шеи к вискам обледеневшим, – приглаживает. вразумить пытается, возвать к силе ума светлого, а в итоге лишь в пустоту глядит и воет. – он тебя бросил, понимаешь? оставил здесь, сбежал как трус и не обернулся даже. неужели ты не видишь этого? – уверяет чуть ли не плача, отчаянно мечется из одной стекляшки в другую. бровями крышу мастерит и вновь пытается. – я ведь здесь, сейчас с тобой я.. не он. хани, ну же.. обрывает резко. – нет. не называй меня так. режет без ножа охладевшим взором пустынных глазниц. жестокость в словах убивает душевно. сладострастно. руки от себя дрожащие отпихивает, слезает с тела окоченевшего и во весь рост становится. кусает щеку изнутри нещадно и прокисшей кровью выплевывает: – не говори о нем так. он тебе еще ответит. то ли угрожает, то ли предупреждает. как заботливо. достает из другого кармана джинс шипучку и кладет под язык. выдыхает тягостно. пощипывает сладко. скребет. и тут хенджин взрывается. терпение кончилось. разум ревет и отрубается. он подскакивает резко, бьет яростно, хлестает без доли сострадания. его там быть и не должно. лишь любовь дурманящая просачивается в каждом эхом отразившимся звонком шлепке шипением, что так и осталась проигнорированной и жалко смятой в сплошное мессиво из ненужной макулатуры. продолжает до отлетающей челюсти. его откидывает быстро, почти что незаметно для человеческого хрусталя внутри. внутренности сжимаются, полобно дражже стрекочут и бьются изнутри кричаще. а изо рта лишь выдох рубится ребром ладони под кадык-хлопушку. принимает в себя костяшками-колами вампирскими – удары резкие, жестокие, сжигающие и по-садистки попадающие в самые болюче-рвущие ткани ворсистые точки. кипяток обливает конечности. руки сводят, не чувствуются. ноги хрустят и изворачиваются в предсмертном танце. запястья сложены в наизнанку вывернутом молящем жесте. глаза-бусины больше не видят затормаживающего тупика-предела и закатываются полностью. наливаются гранатом. затихает постепенно. мартышкой стучащей изводится моторчиком раз-два и тухнет. капает и разбивается. хан, до этого мирно стоящий и лишь одним ухом слушащий это избиение младенца, теперь просто легко разворачивается к ворвавшемуся полностью. телом, лицом, душой и сердцем. улыбка расцветает счастливым жемчужным кровоизлиянием и тянется все шире малиновой жвачкой. минхо стоит. стоит и смотрит. смотрит на хана и молчит. молчит, но этого вполне хватает. джисон бросается самозабвенно, обхватывает холодную шею ладонями вмиг багровеющими свежими ожогами-бабочками и тянется губами к щеке, надежно спрятанной за скалами отполированными – скулами изящными. покрывает ту невесомыми поцелуями и шепчет на грани: – я уж думал ты не придешь.. минхо все забавляется. молчанка полюбилась ему вместе с ханом. шариками своими тенисными водит туда сюда вслед за парнишкой перед ним и ни говорит ни слова. а хана это нисколько не волнует. просто его домашний кот сейчас не в настроении. вот и все. во рту все еще приятно покалывает. джисон снова кладет новую порцию сладости под розовеющий сухой язык и теперь уже полностью погружается в родные, пусть слегка и прохладные обьятия. голова кружится медленно, убаюкивает. мысли тикают нервозно и медленно стекают вниз – наполняются и кормятся вишневым джемом. они наконец вместе – это главное. навсегда и навеки.