Ромашки

Они продвигались всё дальше вперёд, ведомые бредовой идеей победы и освобождения земель. Им удалось пробиться сквозь батальоны врага, они смогли отвоевать куски земли, которые представители стран считали по праву своими. Русик плохо помнит эти дни. Он лучше помнит то, что было после… Он помнит свои слёзы, помнит свои крики. Он помнит всё. И одновременно ничего. Дни пролетали друг за другом не от того, насколько оно скучны и насколько убийство Русику успелось приесться. Он просто не хочет вспоминать, кем он был в те дни для своих родных. Брат пошёл дальше. Он стал доверенным человеком Басманова, стал не командиром, а бойцом специального подразделения, вылавливающего дезертиров то там, то тут. А он был только рад. По началу точно — рад. Белка тоже вся в работе. Её одежда почти слилась с её волосами — настолько была красной от запекшейся крови. Иногда ей казалось, что сколько бы она этих фартуков не меняла, как бы она не мыла руки… Чужая кровь стала для нее второй кожей. Панцирем. Под которым прячется маленькая, плачущая девочка. Ульян и Родион тоже заплачут. Дайте им только времени. И сил. Они подобрались к границе с Польшей. Роковой день для Советской армии, считал Родион. Они, по сути, подбирались к собственным законным границам, которые отец установил еще с… Ним. Но ему все равно кажется, что они вторгаются на чужую землю ровно так же, как и те, которых они отстреливают как уток. Но все верили, что они пришли освобождать. И Родион решил, что он будет думать так же. Со слабым сомнением глубоко в сердце и с порочными мыслями в голове. Он знал о договоре отца с Рейхом, отец его посвятил в первую очередь. Он называл это гарантией безопасности. На вопрос «разве можно было делить целую страну ради этой самой гарантии?» отец ответил коротко и сухо: «Я сделаю всё возможное, чтобы сохранить свою семью в целости и сохранности. Лишние вопросы ни к чему». Лишние вопросы ни к чему. Ибо за них потом придётся дорого платить. Одна радость — лето. Совсем молодое и еще не позднее, как Август. Июль. Уже скоро должен поспеть первый кукурузный посев, всего парочка дней осталось. Ему кажется, что когда они отошли от собственных скудных и сожженных земель, то природа здесь была чуть живее, чуть сильнее. Сопротивлялась отравляющим газам, запаху копоти, трупному смраду. Вокруг витала смерть, она обволакивала собой каждый кратер, наполняла собой пустые дома, раскрывала мертвым глаза. Но птицы были живые. Они пели, несмотря на то, что вокруг творилось. Они привыкли. У них праздник. У них песнопения, любовь и веселье. За столько муторных лет, проведенных в службе, дожив до 1944 года… Он так и не привык. Он никогда не привыкнет. Ульян и Белка уже приспособились к тому, кем стали, просто посмотрите со стороны… Но Родион метается. Он убил бесчисленное количество, на нем зажила сотня ран, ему удавалось вести своих подчиненных в бой и даже иногда успешно. Но он всё ещё судорожно сжимает в руках пистолет, только потом замечает себя за этим и успокаивается… Привычка так никуда и не ушла. Ему всё ещё страшно. Пока Родион занимался обычными делами солдата высокой должности, то есть, убивал и грабил, Ульян занимался деятельностью более деликатной. Она тоже включала в себя убийства. Но уже своих людей. Которые отвернулись от родины, от его Отца, предпочли свои шкуры заместо тех, кто ждет спасения. Из-за таких они бы не продвинулись вперед, не оттеснили бы со своих земель немцев и не смогли бы вообще дать соответствующий отпор. Они бы барахтались в грязи, как свиньи, неспособные ни на что. Ульян был готов доказать отцу, что он на что-то способен. Он был готов доказать, что им стоит гордиться. Он принял эту должность, эту почетную работу. Принял на руки пистолет из рук Басманова, который вручал его со словами «Ты станешь гордостью нашей Отчизны». Ему всё ещё льстило, что бывший лейтенант (теперь майор, практически подполковник) был так озабочен его положением. Он читал Ульяна как открытую книгу. Сейчас Ульян твёрдо убеждён, что делает свою работу правильно, хоть и руки уже слегка дрожат. Он убежден, что убитые им люди — предатели, чьи имена не запомнят, не высекут на надгробиях, вычеркнут из семейных хроник, забудут навеки. Предателям нет места в этой стране. Только у позорного столба. Только за решеткой. Только в могиле. Так ему говорил отец, когда знакомил его со своей историей. Это железный человек, чье доверие и признание Ульян собирается высечь клин-клином. Он будет тверже. Он будет твёрже стали. Но с улыбкой вернётся к нему и получит любовь, которую заслуживает. Ту любовь, которую Русик получал ежедневно и которую он принимал как должное, не ценил, не отплачивал той же монетой. Ульян нажмет на курок. И рука его не дрогнет. Два года прошло с тех дней, которые Белослава не может забыть. Она уже так не рыдает над умирающим пациентом, она не смотрит на свои руки, когда они мокрые от крови и воняет от неё трупным зловонием. Она просто убирает остатки от того, что осталось от пациента. Повезёт — выживет, не повезёт — поручит солдатам отнести несчастного в ближайшую братскую могилу. Ей не хватит сил переносить эти утраты раз за разом. Братья заметили, какой холодной она стала, какой отрешенной, увлечённой лишь своей работой. Единственная мысль, приносящая ей радость, так это ответное письмо, полученное от руководства кладбища: Равиля похоронят со всеми почестями, его будут знать как героя и его патриотичные стихи станут известны всему советскому народу. О нём не забудут. Эта мысль заставляла её чувствовать себя живой, даже если сама она напоминала ходячий труп. Она была готова спасать жизни обычных людей день и ночь, надеясь, что сотни спасенных жизней искупят её вину и унесут боль потери. Она часто недосыпала, почти не ела. Только когда предлагали. Чуть-чуть и дойдет до того, что ей начнут пихать еду в рот, когда она будет зашивать очередного солдата. Однажды Русик принёс ей свежую кукурузу, приготовленную и разогретую на котле кухарки. Белка жевала её, на ее щеках оставались маленькие кукурузины. Они сидели, в кой-то раз улыбались друг другу, что-то вспоминали, что-то обсуждали. Раньше они часто любили что-то обсуждать за едой дома. И она раз и спросила брата: Откуда ты достал кукурузу? Нам её не поставляют. Ей не стоило удивляться, что он достал её с полей. По приказу верховного начальства, сказал. Хоть что-то новое, что-то вкусное. В печенках уже сидят эти американские консервы. Ну и что, то что они кормят по сути всю армию, когда еды от собственного правительства не дождешься? Нам мало этого. Посмотри на себя, сестрёнка. У тебя худые щёки. У меня ещё худее. Нам остается только выполнять приказы, правда? Ну согласись? Белка его не слушала. Русик пытался выразить свою неуверенность, самоутвердиться… Она просто жевала кукурузу и думала, как её местные фермеры выращивали с любовью. А потом на их землю пришли войска, позабирали их припасы и оставили в лучшем случае с носом. То были нацисты, фашисты, а сейчас — они. Она лечила людей, которые спасают свою Родину. Она лечила людей, которые убивали, грабили и насиловали. Никто их не спрашивал, что они хотели делать на этой войне. Каждый исполнял свой долг, скрипя зубами, думая о своём, принимая свои решения. Они все были надломлены. И чувствовали, что вот-вот расшибутся в лепешку ради такой далекой победы. Но раньше, сидя в заснеженных окопах и сидя у стен родного города, они и заикнуться о самой победе не могли… Сейчас стало лучше. Сейчас им оставалось только идти вперед. И оставлять за собой ничего, кроме гор трупов вражеских войск и предателей. Они соберут поверженные танки в кучу и подорвут их на зло врагу. Чтобы тот видел маяк из черного пепла и языки огня, чтобы видел, что они уже идут за ним. Идут, чтобы вырвать из его рук своё доброе прошлое, милые деньки и повседневные разговоры. Они надеялись вернуть то, чего уже нет. Они обманывали себя. Только обманом они достигнут поставленной цели. И никакого сострадания. Сегодня Родиону из высшего командования была поставлена цель: обследовать запасы местного хутора и извлечь несколько единиц пищи для пропитания своего взвода. Родион возьмет с собой своих людей, чтобы те помогли выяснить, где у местных склад и хорошо ли сейчас прорастают посевы, годны ли они к пище. Родиона никто не спрашивал, хочет ли он подобным заниматься: обдирать несчастных до липки, словно они были шайкой разбойников. Неужели поставок не хватает, неужели надо просто брать и воровать у тех, кто и так настрадался?.. Но Родион должен выполнить приказ. Ради своей страны. Ради своего Отца. От него этого ждут. И он не имел права выражаться против. Кто он такой, чтобы выражаться против и иметь своё мнение? Разве он имел право задавать вопросы? Вероятнее всего, нет. Родион разослал своих людей по хутору, когда перешёл его скудные ворота. Кажется, его совсем не тронула война. Тут даже дома не накренились, черепица с крыш не посыпалась. Но местные такие же несчастные, которых Родион видел много и много раз, проходя по сотням таких деревень, только побольше. Этот хуторок выглядит на порядок цельнее тех, что были. Похоже, что его сдали сразу же, не церемонясь и не пытаясь защитить. А то как можно объяснить, что у жителей лица несчастны, но цветы уже начинают цвести на кустах у домиков? Возможно, они ещё улыбались до того, как они пришли. Как начали подходить к их дверям, с невинными и добрыми лицами держать в руках оружие. Они были способны убить их всех с пары выстрелов. Несколько сержантов уже намеревались угрожать, у них кровью заливало глаза и щёки. Тогда Родион вспомнил свою самую первую деревню. Роковую. Так он её нарёк. Месту, что стёрто с лица земли, нужно было имя. Он дал имя призраку. Родион подойдет к своему человеку сзади и положит ему руку на плечо, чтобы увести. Горожане не хотели делиться с тем, где запрятаны все припасы. Склада тут не оказалось, по словам тех же местных. Они просили забирать все посевы с полей. С условием, что они больше не вернутся. — Не трогайте нас, błagamy*. Мы всего лишь несчастные деревенщины, у нас нет того, чего вы ищете. Odejdźcie. Odejdźcie! * — говорила им женщина на пороге дома. За ее юбку хваталось несколько чумазых детишек. Много людей отвернулось от спасителей, но несколько почти падало им в ноги и рыдало в благодарностях, что они пришли и вызволили их из плена. То были… дети. Обычные дети, которые надеялись, что к ним пришли герои. Матери бежали и оттаскивали их, не боясь, что любой резкий шаг могут воспринять враждебно. Деревня не раскрылась им, а потому у юнцов совсем уходило терпение. Им казалось, что они что-то прячут, что они предатели и лжецы. Один даже наставил пушку на бедную девушку, ещё совсем девочку лет 16… но уже с ребёнком. Родион поднял руку и с силой схватился за автомат сержанта. Юнец посмотрел на него с явным шоком в глазах, слегка приоткрыв рот. Но сдался под силой, явно превосходящей его собственную. Он опустил оружие. А девушка ушла, не оборачиваясь к ним спиной. Пока в благой тишине не раздался удар закрывающейся двери. Оставалось только оставить самых уравновешенных следить за деревенскими, чтобы ничего не проскользнуло мимо них. Родиону жалко этих людей, правда жалко… Но он не мог оставить возможность для местных выкрутиться и обвести пальчиком своих спасателей вокруг носа. — Я отправлюсь в поле, что рядом с хутором. Со мной отправятся два наших сержанта. А вы… — он поглядел на парней, которые даже не моргали. Выражали всё своё уважение. За что, спрашивается? — А вы будьте с ними добры. Поищите склад сами, не привлекайте много внимания. Сделайте вид, что патрулируете. Территория всё равно уже наша, подозрений вы не вызовите. Но вы достанете пушки только когда узнаете о наступлении врага или кто-то будет угрожать вашей жизни. Под моим командованием никто не будет наставлять прицел на гражданского. Приказ ясен? Ему покивали. И таким он был, этот Родион — защитник справедливости. Выступающий лишь за праведные идеалы, что светят от имени пролетариата. Не обидь невиновного, не навреди товарищу своему, не нагруби начальству. Не сойди с прямой дорожки. А то кто знает, что таится там, куда не падает свет старых фонарей и недоброго холодного солнца? На полях хутора выращивали ничего, кроме как обычной кукурузы. Это довольно уникальное растение, очень сладкое и питательное. Русик любил её в детстве и отец всегда мог её себе позволить, даже если иногда проскакивали новости, что народу питаться ничем иным, как рисом и картошкой, позволить себе не может. У Русика на столе всегда была полная тарелка еды, с углеводами и белками, как ему объясняли. Но Родион… Родион ворует у деревенских по приказу начальства. Они не называют это воровством. Они называют это «изыманием провизии ради нужд армии». И Родион пытался себя убедить в том, что всё так и есть. Безуспешно. Ему не нравилось это чувство надломленности. Он не привык быть уязвимым. Он привык быть уважаемым, почитаемым, сильным! Сильнее всех. Сильнее каждого, сильнее прочего. Только в силе воли, он, кажется, недобрал. Её шикарное наследство не в силах дать. Хотя, если посмотреть на остальных… Может, это он дефектный? Кто знает. Прошло три года. А Русик так и не понял, кто он такой. Он шел между колосьев кукурузы по полю, слушая их шуршание, как своеобразную колыбель. Это успокаивало. Но ему нужно было быть начеку. Родион любил добрых людей, воистину… Но те не вызывали даже чувства доверия. У него за долгое время навострились все чувства, он не мог дать себе успокоиться даже на секунду. А особенно навострился у него слух. Ведь когда-то он его подвел. И даже самый тихий звук может ему напомнить о том, что кто-то ещё ходит по этой земле кроме него самого. Родион затаит дыхание и даже не коснется колосьев, когда решит посмотреть через них, что за представление перед ним раскрылось. — On s'en va. Je reviendrai en France, je ferai partie de la France Libre. Tu viens avec moi? * — мужчина, разодетый в форму фашистов, с черепом на фуражке и с крестом на шее, сидел перед другим. Они смяли под собой несколько листьев и колосьев. Явно, чтоб сиделось удобнее. Фашист копошился с веревками на руках своего собеседника. Родион не заметил за собой, как нахмурился. Как схватился за ножны, а потом потянул руки к спине, чтобы незаметно и тихо стянуть со спины автомат. Он видел, как собеседник кивнул ему. Глянул вниз и увидел у его ног шапку с красной звездой. — Tu es stupide. A quoi t'attendais-tu quand tu t'es enfui vers les troupes ennemies? Tu as de la chance qu'on se soit rencontrés… Deux déserteurs. C'est ironique.* Тогда фашист глянул в сторону. Всё это время не сводил со своего пленного глаз. Но увидел за колосьями кукурузы страшный, серо-голубой глаз, выпученный прямо на них. И он выстрелил. Родион даже не успел сообразить, когда он успел достать пистолет. Словно он двигался быстрее самого времени. И даже не словно… Когда Родион выбежал из-за колосьев к месту, где перед ним сейчас развивался односторонний диалог, то оно уже было пустым. Только кровавые бинты раскиданы да бутылки из-под спирта. Родиону бы повести ухом. Но он лишь удобнее держал в своих руках оружие и прищурился, чтобы найти фашиста и вырвать из его рук товарища. Он спасёт его. Хоть какие-то хорошие новости он привезёт с собой. Прямо под руку. Он мог услышать быстрые шаги. Как кто-то спотыкается и шипит. Кого-то наспех поднимают и хлопают по плечу, чтобы двигался дальше. Тогда Родион понял, куда ему двигаться дальше. Он глядел вперёд и видел, как перед ним редеют поля с кукурузой. Он перескакивал камни и впадины, лишь бы выскочить из-за такой хрупкой преграды, как травяные колосья. И чтобы увидеть, как перед ним фашист хватает пленника за путы на руках, которые вот-вот будут уже и не путы совсем. Они развяжутся и отпустят беднягу, заставив его поскользнуться на холме. Он начнет размахивать руками, но его шустро схватят за ладонь. Родиону показалось, что фашист даже улыбнулся, когда поймал своего пленника. Он опустил другую руку, не целился в Родиона. Он его не видел. Только своего… пленника. Тогда Родион выстрелил. И попал прямо в сердце. Как, оказывается, хрупка человеческая жизнь. Белка днями обычный люд штопает, спасает. Из Родиона уже явно подоставали сотни пуль. «Нет!» он услышал. То кричал пленник, раскрывший в страхе глаза. В страхе за кого? Явно за Родиона, уж явно за него. Фашист перед ним даже огрызнулся и показал окровавленные зубы, едва он попытался открыть рот. Кровь брызнула у него изо рта. Он даже поднял руку чтобы выстрелить самому. Даже смог нажать на курок. Но отдача была настолько сильна для человека, стоящего на пороге смерти, что он пошатнулся назад и отпустил руку пленника. Он упал на спину под голое колючее дерево, которое даже не откидывало тени. Он умирал, не осознавая, что даже не попал по Родиону. Пуля проехалась по плечу, задела ткань, оставила царапину. Но так и не стала достойным последним ответом. Родион впервые почувствовал дуновение ветра. Свежее, слегка холодное. Отросшая чёлка развивалась перед его глазами. Пришлось слегка зачесать назад, чтобы видеть картину перед собой. Он видел холм. Он видел дерево. Он видел труп. Он видел мужчину сгорбленного, сидящего на коленях перед мертвецом. Родион двинулся вперёд. И посмотрел, как пленник складывает перед собой руки у трупа фашиста, словно они всё ещё были связаны. Он, похоже, привык к этому. Из кармана фашиста вывалилась зажигалка и пачка сигар… Ох, бедняга. Смотрите, как трясется. Ему, наверно, голодно и холодно. Его нужно отвести обратно во взвод. — Больше ты не его пленный, товарищ, — Родион положил ладонь на худое плечо. На него долго не смотрели. А потом подняли взгляд. На щеке сохла дорожка от одной единственной слезы. Родион надеялся, что это слёзы счастья не могут себя сдержать. Наконец-то он свободен. Наконец-то со своими. — Я тебя не знаю, но… Пойдем. Тебе нужно согреться и искупаться, — он подхватил беднягу под плечо и заставил встать на ноги. Он проявлял заботу. Но ему кажется, что его собеседнику от нее не холодно не жарко — А ещё еды у нас сейчас навалом. Не зря американцы помогают. Да и сами, вот… Не без причины здесь. Расскажешь мне, в каком взводе, под чьим командованием? — Это уже не имеет значения, — Родион опешил. Всё это время мужчина перед ним был мрачнее тучи, а тут он раз и… улыбнулся. Сначала сержанты отреагируют на внезапного спутника неоднозначно. Откуда он тут вообще взялся, какое отношение он вообще имеет к этому поручению? Но Родион отказывался им отвечать, говорил лишь, что это несчастный потерпевший, ему не нужны расспросы и прочие нервы. Тем не менее, он вел его под руку, чтобы никуда не убежал. Затем закинул себе на плечо, когда понял, как бедняге было тяжело ходить. Он хромал. Именно у него была перевязана рана теми бинтами, которые он видел в кукурузном поле. Родиону он показался слегка… неуравновешенным. Он улыбался, но по его щекам текли слёзы. Это не походило на слёзы счастья, Родион в этом мог убедиться. Тут скорее что-то… поломанное. Как механизм. — Ты почему плачешь? — спросил он на подходе к лагерю. — Скоро всё закончится, — у мужчины был странный акцент. Смешной даже. Но он говорил правильные вещи. Да… Всё закончится. Очень скоро. Родион раскидал свой отряд по лагерю, приказывая, что они будут делать в ближайшие несколько часов. Ему осталось только позаботиться о том несчастном, которого он привёл сюда. И всё начнётся очень хорошо. Он накинет руку ему на плечо и поведет под палатку к кухарке. С пару лестных комплиментов она отойдет в сторонку и даст согреться у костра, потом нальет бедному самой аппетитной похлебки, которая у нее только водилась. И даже консервы подаст в знак своего уважения и в надежде еще на несколько добрых слов от такого юного красавца и молодца, как Родион Святославич. Родион будет сидеть рядом с несчастным и наблюдать, как он лениво ест похлебку и смотрит сквозь нее. Потом вовсе замрет с ложкой в руке. Родион понял, что у мужика какие-то беды с головой. Его нужно придержать и отвести к Белке. Вдруг поможет. Она умеет исцелять душевную боль. Его, Русика, она исцеляла точно. Одним своим присутствием. Как долго он свою сестрёнку не видел… Но когда он последний раз принёс ей кукурузу, то она как-то под конец поникла. Не стоило её лишний раз тревожить. Но рана на ноге еще беспокоила, так что… Тогда на выходе, когда Родион снова накинул раненного себе на плечо, он увидел перед собой грозную тень, которая прояснилась, стоило фигуре приподнять навес палатки. Перед ним стоял Ульян. И если раньше он такой разодетый выглядит в своей форме почётно и даже красиво, то с выкаченными глазами и приоткрытым ртом он выглядел даже нелепо. Он глядел на раненого. А раненый глядел на него. — Где ты его достал? — первое, что произнес Ульян. Будь его воля, он бы тыкнул пальцем презрительно. Но ему нужно было держать осанку и градус своей серьезности на высоком уровне. — Я нашел его в кукурузном поле у местного хутора, куда нас сегодня послали, — он кивнул вперед, на горизонт. — У него были связаны руки и ранена нога. Он был с фашистом, — он почувствовал на себе взор чёрных глаз. — С фашистом я разобрался, а его привёл сюда. — Хах… — Русик давно не слышал, как Укроп смеётся. Хотя бы издавал что-то отдаленно похожее на смех. Русик повернет голову и поймет, что бедняга все это время не отнимал взгляда от выражения лица Укропа. Он глядел на него, как на костлявую с косой. Готовый ко всему. — Ты выполняешь мою работу лучше меня самого, — так Русику сказал брат, когда он обнаружил его за лагерем, связывающим мужчине руки. Снова. Он наткнулся на это неприятное зрелище ненароком. Он знал, где Ульян Святославич выполняет свой долг Родине. Место, где каждый мог наблюдать, как расправляются с теми, кто сошёл с дорожки. Русик не любил эти зрелища, а потому он надеялся застать его за отдыхом, иногда курящим самокрутки. Хоть Русик и не помнил, чтобы Укроп когда-либо курил. Начал недавно. — Он сбежал с прошлой казни. Мне казалось, что остальные солдаты должны были пристально следить за дезертирами, но, похоже их тоже надо придать правосудию. Приказали найти этого несчастного, информаторы говорили, его прячут местные селяне… А тут как раз ты и твой отряд… Как удобно. Спасибо тебе. Русик не мог заставить себя проронить ни слова. Он просто смотрел на то, как на его глазах кидают дезертира на землю и приставляют дуло к его затылку. Тот всё время, еще с момента, как он сидел у трупа под голым и мертвым деревом, не переставал улыбаться. Улыбка показывала все его более-менее целые зубы. А вот взгляд… ничего. Совсем ничего. — Мы ведь собирались сбежать, чтобы больше не видеть этой войны, закончить её, освободить нашу родину… — лепетал он себе под нос. — Какая родина может быть у предателя? — Ульян вёл себя спокойно. Его даже не нервировало, что на это зрелище кто-то смотрит. Он привык к публике. Даже если это его собственный брат. — La France, peut-être? * Не знаю… — дезертир выдохнул. Его улыбка дернулась, но не прошла. — Сначала нас с братом по очереди лишают родины. Меня ещё в детстве, а его погодя… Кидают в битву, сomme une putain de chair à Canon*, заставляют биться друг с другом. Мы находим друг друга и… mort*. Я знаю, что вам не интересна моя личная драма, господин палач. Сделайте доброе дело — воссоедините меня с моим братом раз и навсегда. Долгие секунды тишины была самым шумным, что Русик когда либо слышал. Он смотрел на лицо Ульяна, которое сморщилось то ли в отвращении, то в сострадании. По рассказам солдатни, у «нашего палача» никогда не дрогнет рука наказать предателя. Но Русик даже не поверил своим глазам, когда увидел, как дуло слегка припустилось и погладило лысый затылок. Гулкий выстрел вывел его из заблуждения. Тело упало на землю. Мертвец окрасил своей кровью зеленую траву в красный. И палач смотрел на него с нечитаемым лицом. Когда Ульян взялся за эту работу, он решил, что не будет ничего проще, как расправляться с предателями. Это же больше не его люди, не подчиненные отца. Это лишенные родины. По крайней мере, так его учили, так ему говорили. Но с каждым убийством, с каждым рухнувшим на землю телом он понимал, что убивает самого себя. Подумать только… вчера он развозил газеты, сегодня убивает своих граждан. Он убивал людей, а те молились перед ним на коленях на разных языках. И все равно получали пулю в голову. Ульян начал курить… Он никогда не курил. Но выцыганил он однажды самокрутку у сослуживца после своей самой масштабной казни. Пятнадцать человек — пятнадцать трупов. И одна самокрутка. Он смотрел, как трупы уносят за ноги, тащат по земле и на траве остается кровавый след. Специально для таких случаев около лагеря вырывали безымянные братские могилы, скорее канавы, чтоб там зарыть свой позор. Ульян подходил к пеньку и доставал очередную самокрутку. Поначалу давился порохом, совсем непривыкший, краснел излишне и рот прикрывал. Но сейчас… Сейчас он даже на брата посмотрит, когда сядет на пенёк и подзовет солдата утащить труп подальше к ближайшей яме. Все это время Родион будет наблюдать за ним, за каждым его движением. И он поймал себя на одной щекотливой мысли: Сколько бы Укроп не хвалился, что занял почетную должность и служит во славу отчизне… Он не мог найти радости или гордости в его телодвижении. А лицо и вовсе… Если он подойдет поближе, то увидит и лицо получше, прочитает его, как читал раньше. Так Русик и сделает. Он сделает шаг вперед, даже не обратив внимания, что наступил на кровавую траву. Горячую, липкую. Русик будет пристально наблюдать за тем, как Укроп попытается поджечь самокрутку бесчисленное количество раз. Печальное зрелище. Он шипел, закусив папиросу между зубов и стараясь, чтобы табак не высыпался ему на колени. Поганая спичка не желала загораться, так еще и ветер суровый! Он уже было начинал ругаться, да уж такими благими словами, что отца бы удар хватил. — Сука, блять… Сколько можно? Тьфу, — И всё же ему повезло услышать, как к нему сбоку кто-то подошёл, а затем спросил: — Может, зажигалка лучше подойдет? — тихо спросил Русик, вытаскивая из кармана немецкую зажигалку и показывая ее брату. Тот поднял на него свой взгляд, от которого Русик точно упал бы, будь он мельче и наивнее. Взгляд был злой. Уставший. — Где нарыл? — вопрос простой и прямой. Не будь они братьями, то весь разговор бы превратился в бубнеж под нос и возношение воинского звания Ульяна Святославича. — Выпало из кармана у одного фашиста, когда я его пристрелил. Гляди, добротная вещь. Из алюминия. — Брешешь, — тем не менее, Ульян протянул руку. — Бензин-то там хоть остался? Он получил зажигалку в свои руки и проверил сам, не дав Русику ответить своё неуверенное «да не знаю». Зажигалка испустила из себя огонёк. Явно уже на последнем издыхании, но топлива хватит на одну самокрутку. Так и закончилась её маленькая история, этой самой самокрутки. Скоро она сгорит и от нее не останется ни следа. Ульян ловко захлопнул зажигалку, крышечке щелкнула и зажигалка отправилась к нему в карман. Он курил и не смотрел на брата. Тогда на полуденное солнце. Он слушал, как неподалеку шумят ветки леса. И из идиллии его вырвали ненавязчиво. Но всё равно действовало на нервы. — Ещё у меня есть сигареты. На случай, если ты собираешься совсем скуриться, — Русик не получил ответа. Да и хрен бы с ними, с сигаретами. Но он продолжил. — …Ну и как тебе? — Хорошая. Оставлю, — буркнул Укроп. — Я не о том совсем, — молчание тихое и напряженное. Даже не слышно, как кто-нибудь из них сейчас дышал. Только звон тарелок и вой ветра. — Какого убивать своих?.. Нас послали врагов убивать, а теперь убиваем своих только в путь. Не тому нас учил отец. Так скоро и кровь с наших рук не сотрется, помяни моё слово. На слова эти милые и глупые не нашёлся ответ, пока Ульян не поднял взор и не посмотрел на брата своего взглядом, которым при случае можно было убивать. У него черные глаза и темные мешки под глазами. Люди боялись его, боялись ему противоречить. Он был доверенным лицом майора Басманова, его протеже. Но он оставался младшим братом Русика, которому нужна была забота старшего. По крайней мере так считал сам старший. — Ты смерть моя что ли? Исповеди ждёшь? — он говорил, жуя между зубов папиросу. Та горела неспешно, суровый ветер почти сдувал огонёк, но он не сдавался. — Я твой брат, — Русик нахмурился. И тогда Укроп ничего не сказал против. Он просто отвернулся от него. Обычно, жди от него какого-нибудь колкого ответа, фырканья или вздоха. Но тут… Он вёл себя как робот, о которых писали западные фантасты. Безжизненный, отвечающий коротко и по делу. Выполняющий свои функции исправно. Русик вздохнул. Нечего ему тут баклуши бить. Повернулся на каблуках кругом и пошел прочь, слегка сжимая руки в кулаки. Только потом он услышал у себя за спиной: — Этот дезертир, которого ты привёл, был одним из наших лучших разведчиков. Остальные уже разбросаны по делам, не скоро вернутся, — Ульян убрал изо рта папиросу и повернул голову к Русику. — В отсутствие майора Басманова я приказываю тебе от его имени выйти на разведку в сторону юго-запада. У нас там практически слепая зона, нужно разведать территорию во избежание внезапного нападения с тыла. — Так точно, капитан. — Вали уже, костлявая. — махнул рукой Ульян, даже не смотря на брата. С ним стало тяжелее иметь дело. Но, может, внутри он оставался всё тем же? Русик мог только надеяться. Тогда он кивнул, принимая на свой счёт своеобразное прозвище и ушёл прочь, оставляя Ульяна наедине с собой и папиросой. Родион отправился на юго-запад сразу же, как попрощался с сестрой и отчитался перед братом. Ему сообщили, что разведка будет долгая и муторная, территория большая, а он всего один. Непрактично, но что им ещё остаётся? По крайней мере, Родион уже боями наученный, отобьется от целой толпы, дай только повод. Белка прощалась с Русиком, обнимая его покрепче. Тепло, которое он давно от неё не получал. Она обнимала его так тепло и так сильно, что будто бы боялась отпускать его от себя дальше, чем на пару шажков. Она даже грустнее обычного была, совсем понурилась и боялась взглянуть брату в глаза. — Белочка, — Русик тогда приподнял ее светлую голову, положив ладонь на щеку, а затем уверенно стиснув пальцы у нее на плече. — Это просто очередная разведка. Сто таких было и сто таких еще будет. Не волнуйся ты так за меня, нервов не наберешься. А из боя я выйду целехоньким, ты же знаешь. — Мне такое уже говорили, — она сжала губы. Как бы ей не расплакаться. — Просто вернись… Живым и здоровым. Русик дал свою клятву. Когда он уходил, то на выходе из лазарета боком посмотрел на сестру и заметил, как в её волосы были вплетены те самые три ромашки. — Тебе очень идут, — кивнул он Белке, приподняв навес палатки. Белочка ненароком улыбнулась ему, пока сортировала бутыли. С братом разговор был простой и короткий: куда, зачем и почему. Всё ему объяснили из первых уст. Работёнку эту подкинул любимый Басманов, а ослушиваться его приказов — табу. Майор, всё-таки. Всё нужно выполнить так, как он сказал, как по бумажке. Оказалось, что нет кандидата на эту миссию лучше, чем Родион Святославич. Прославленный среди своих солдат, которые не пререкаются с ним, слушаются его с первого слова не из страха, но из уважения. Уж он то сильный, ловкий, смышленый. Хоть и по документам слишком юн для своего звания. Но что мешает подниматься по карьерной лестнице, правильно? Разве возраст этому помеха? Даже младенец в утробе матери способен эффективно служить родине, если научится правильно держать оружие и вольно исполнять приказы. Так они и разошлись. Осталось только направиться к месту назначения, записать всё необходимое и вернуться с новой информацией. Почему только Ульян назвал это слепой зоной? Очень просто. Слепая зона находилась близ территории лагеря смерти. Недостаточно близко, недостаточно далеко. Сидя на перипетии, командование не знало, что им делать. Война потихоньку переходит на территорию врага, оттесняет его и вжимает в рамки. По слухам и по новостям можно понять, что и на западе не дремли. Однажды Русик сидел на своём топчане и ему повезло услышать новости из радио. Слабо было настроено, постоянные помехи, он едва полусонный мог различить слова. Но в тот день он услышал, как не только их армия, но и армии их союзников борются за свои земли и отвоевываются оккупированные земли шаг за шагом, не жалея крови. То были армия Великобритании, о которой Русик знал ещё с рассказом отца в детстве. Отец говорил, что он сам участвовал в Мировой войне… То, похоже, была только первая. Согнали его деревню воевать за царя. А потом царя и не стало. Но уже по другой причине. В то время британцев как только не восхваляли… А сейчас есть не только британцы. Американцы, например. Говорят, денег у них хоть завались, поставки щедрые, а генералы все как на подбор молодцы и умницы, проводят одну рискованную операцию за другой. Вот-вот какой-нибудь финт снова выкрутят. Русик шёл по лесу между берёзок. Какой красивый лес. Какой живой. Тут иногда щебетали воробьи, сочиняли свою собственную симфонию листья деревьев и кустов. Под его ногами развивалась короткая трава с яркими цветочками. Их тут мало. Лес только начал оживать. Целый год его не трогали военные действия, но вот они снова вернулись. Лес мог показаться слегка диковатым, ему могли послышаться завывания волков где-то вдалеке. Вся эта дикость побуждала его возвращаться к тому времени, когда он сам был ещё ребенком. Все эти мысли о войсках, которые наседают на врага с Запада, заставляли его вспоминать самую большую занозу в заднице у его отца. Лицо Соединенных Штатов был на редкость самонадеянным и напыщенным ублюдком. Он любил донимать отца на своих сборищах, чувствуя себя хозяином. Он также любил пугать маленького Русика каждый раз, когда отец притаскивал его с собой знакомиться с миром политики и со своими будущими коллегами. Лицо США часто садился перед ним на корточки, чтобы пожать маленькую ручку в знак приветствия, а потом нагло ему улыбнуться и угрожать, что он его сожрёт, если Русик будет плохо себя вести. Родион хихикнул. Сколько он пролил слёз только потому, что его так напугал этот дядька в темных очках. А сейчас он вырос. И ему кажется, что его неприятель не изменился ни на грамм. Так он гордо и самоуверенно рассказывал о достижениях своей армии на фронте. Словно петух, который выпячивал грудь вперед и хорохорился. Справедливости ради, хорохориться было за что… Последнее, что лицо США тогда сообщил, было: «Я отправлюсь на фронт вместе со своим народом и буду поддерживать его боевой дух до самой сокрушительной победы в истории Соединенных Штатов!». Он понял, что за мыслями вышел к части леса, которая была куда более угрюмой и скудной. Тут покошены деревья от попавших снарядов, пеньки вместо полноценных стволов. Эта часть леса уже была использована в определенных целях. Например, построить фильтрационный лагерь неподалеку отсюда. Ульян напомнил ему, что стоит быть начеку и опасаться всего. Не витать в облаках и не выдавать себя никаким образом. Если посмотреть в бинокль, вдалеке можно даже разглядеть колючую ограду и фонари с небольшими зданиями. Жуткое место. Родион, честно говоря, устал. У него похудели щеки, побледнело лицо. Глаза практически впали в глазницы, и ощущение, что шлем уже больше его собственной головы. Концлагеря, казни, убийства, погони, домогательство и воровство… Сколько ещё Родиону придётся это терпеть? Сколько ещё ему придется терпеть эту медленную пытку, чтобы мир остался им доволен? Он устал… Ему боязно. Он просто хочет прилечь, присесть на траву и… Ничего не делать. Разве что только… Он услышал кукушку на скошенной березке. Та скакала на ветке и крутила хвостом, рассматривала окружение и быстро моргала своими пуговицами-глазками. Русик подошел к дереву ближе, но как можно тише. Чтобы не спугнуть пернатую. — Кукушка-кукушка… Сколько мне осталось? — он приподнял руки, будто спрашивал совет у какой-то важной шишки, а не у птицы. Но та посмотрела на него, прыгнув на ветке. Вертела клювом, моргала множество раз. И вот только она помахала крыльями, распушившись, Русик уж понадеялся, что она ему что-то да угукнет. Она улетела, ничего не сказав. Русик посмотрел ей вслед, судорожно схватившись за ремешок автомата, что свисал с его спины. Он прикусил губу и капелька пота скатилась по виску. Он пошел дальше, в надежде найти укрытие. Это место практически голое, отсюда можно увидеть гарь, исходящую с территории лагеря, то были те самые камеры, как он мог знать… И вонь разила оттуда знатная, доходила аж до леса. Родион, сам не замечая, прослезился, настолько было ему отвратительно. Его белое лицо за долгое время хотя бы приняло другой оттенок — зеленоватый. Нужно засесть где-нибудь поскорее, пока часовые не заметили, как он тут блюет. Если только засесть в кусты, которые никто ещё не тронул. По ним ещё не проехались танки, они остались целы, летом они пышны и зелены, хоть и осела на них слабая копоть и блестела паучья паутина. Родион наклонился к земле, тихонечко пролезая и снимая со спины автомат. Оставалось только оценить ситуацию, получить сообщение, что стоит возвращаться и прекращать патруль. Родион держал рацию у сердца. На всякий случай. Тихий и одиночный патруль — не самое впечатляющее, что можно представить на военной службе. Ещё и виды такие, что хочется уйти куда подальше. Благодаря врожденному прекрасному зрению, почти орлиному, он мог разглядеть с этой стороны тех, кто находился за колючей решёткой. То были люди в полосатых пижамах. Налысо выбритые, худые, как смерть. Одежда свисала с них, как балахоны, и казалось, что один из них вот-вот грохнется на землю замертво. Это, с большей вероятностью мог бы быть старик, не вынесший потуг. Но, в отличии от всех ожиданий, на землю свалился здоровый на вид мужчина, который таскал в телеге булыжники. От силы всей, что он тратил на перевозку этой непосильной ноши, на сырой земле остались глубокие следы. Их Родион не видел, зато отчетливо помнил, как он в этой земле копошился ногами перед тем, как его под руки утащили два охранника в черных одеждах. Мужчина выл себе под нос. Но не сопротивлялся. У него не было сил сопротивляться. Ещё он видел женщину, которая таскала на спине огромные мешки песка. И когда у нее подкосились ноги, никто ей не помог встать. Все только со страхом посмотрели на неё, молясь, чтобы она сама встала и её не начали пинать. Маленький мальчик к ней потянулся. Наверно, помочь хотел. Но ему шлепнули по рукам, запрещая делать ещё один шаг дальше. У самых решёток сидели совсем маленькие дети, которые ещё даже не вошли в подростковый возраст. У них грязные и мятые пижамы. Лица… ровно такие же. Неспокойно Родиону здесь. Даже если он был по ту сторону лагеря. Молчание кукушки не выходило у него из головы. Да, странно звучит, решил Родион, когда перематывал у себя в голове воспоминание, как заевшую пленку. Кабы не начать волноваться на пустом месте, что птица предрешит его судьбу. Но отец говорил, что то есть старая славянская былина: верить кукушке на слово, хоть ты её услышь иль встреть. Но как ей верить, если она вдруг раз и замолчала? Родион знал, что это значит, но поверить боялся. Он стал вспоминать другие нюансы при появлении кукушки. Значит ли её появление на закате что-то? А если она смотрела на тебя так, будто сожрать была готова? Родион так на лагерь обращать перестал внимание, вцепился в свой автомат и начал смотреть себе в ноги, надеясь, что кукушка не предвещала ему ничего плохого. Плохого и так сейчас много. Зачем ему ещё? Ему не надо. Не надо. Настолько он задумался о несчастной птице, которой и след давно простыл, что все звуки мира перестали для него существовать. Он сжался до одной маленькой точки, стал чёрным пятном вокруг. Перед Родионом только его руки и ноги, и верный автомат с ножом на поясе. С Родионом только его собственные мысли, только они его компания, только они его успокоят. Или лишат его бдительности. Тогда мир перед ним расширился, стоило только прикосновению извне затронуть его. Он раскрыл глаза, которые до того были прищурены и смотрели в пустоту. Теперь он мог понять, что с ним происходит. Он понимал, что его схватили за шиворот и попытались оглушить дубинкой. Жаль для его противников — он чуть быстрее. Родион вывернулся. Из его рук выбили автомат чётким и сильным ударом. Тогда он схватился за излюбленный отцовский нож. Он замахнулся, чтобы выкрутиться и ударить своего противника в плечо. Лезвие почти коснулось своей цели. Но Родиона схватил резко сзади, выкручивая ему руку. Слух есть, маневренность есть, а где же его реакция. В гробу она судя по тому, как легко его застали врасплох и заставили выронить нож. Он глухо упал на землю и тогда с Родиона скинули его шлем. Он увидел на лицах своих противников гадкие улыбки — с жёлтыми зубами и вонью изо рта. — Das ist er. Siehst du diese weißen Haare? Das ist schrecklich.* — этот уродец с пухлым лицом говорил очень заинтересованно, когда схватил Родиона за волосы и позволил себе милость рассмотреть его лицо поближе. Родион наморщился и держался изо всех сил, чтобы не плюнуть ему в лицо. — Das reicht! Wir nehmen ihn und gehen, sofort! * — другой говорил шепотом, но злобно. Они явно торопились. Шипел он как змея и похож был очень на неё. Разведка Родиона подошла к концу, когда его оглушили обухом топора по затылку и потащили за собой в лес. Будто он был совсем не человек. Совсем не живой.

Кого они за собой тащат? Что это за тип? Седой, но не похоже, что старик. Нет, совсем не старик. Посмотрите, в нём только цветёт юность, Elohim, Elohim, бедный юноша. Военный, в плен попал. Видите, советская форма-то? Haam hsuovyeyti higia. А разница то? Всё одно. Две стороны одной монеты. Бубнёж тут не поможет. Нужно работать. Нужно выжить. Нужно спастись. Не смотри на висельников, не падай ниц перед фашистами, bhvakasha, ykirati, не плачь. Не плачь, не плачь, не плачь. Haben shelanu… haben shelanu! Hiua met, met, met! habat sheli… Habat sheli lo noshemet, elohim yaazor. Боже, как я устал. Боже, дай вытерпеть. Боже, дай уйти на покой. Elohim, Elohim, Elohim.

Родион очнулся с ворохом мыслей в своей голове. Голоса. Голоса не утихли, пока он не открыл свои глаза. Ему кажется, что весь мир сейчас схлопнется, стоит ему их раскрыть и посмотреть на мир. А мир встретил его откровенно неприятно — отвратительно яркая лампа засветила ему в глаза. К таким он должен был привыкнуть. Но каким-то боком своего подсознания он понял, что холодный пол — не тот, на котором он привык сидеть. Что тишина вокруг — непривычная роскошь, а разбавляется она только тихими завываниями и рыданиями в тряпочку. Родион осмотрелся. И заскулил тихо, прикусив губу. Он не дома. Он не в лагере. Он в маленькой тесной комнате. И вокруг ничего, кроме тихих звуков боли и надоедливого звука работающей лампочки. На руках его — наручники, а за решеточными окошками — тьма тьмущая. Родион попытался встать на ноги, когда он тут же стиснул зубы и нахмурился. Все его ноги — две большие гематомы. Его долго тащили за собой по лесу, как мешок. И потому ноги ватные, тяжелые. Но он встанет. Он встанет, кряхтя, выгибая спину, упираясь руками в холодный каменный пол. Ему бы так же завыть, как это делал его неугомонный сосед. Но чувство было, что лучше ему молчать и не подавать голосу. Когда он поднялся на ноги с горем пополам, на них дрожащих он едва прошел вперед к окошку, когда шлепнулся лицом об что-то тяжелое. Он услышал, как сотряслись цепи. Попытался сфокусировать взгляд на том, что вертелось перед ним лениво. Цепи. С наручниками. Свисали с самого потолка. Если присмотреться настолько хорошо, насколько позволял здесь свет — можно увидеть капельки крови. Взяться за решетки на окошке не составляло труда. Теперь, если постараться, можно разглядеть, кто сидел вместе с ним в этих камерах и делил его несчастную судьбу. В этой камере причина его головной боли сидит и обгладывает собственные кости. Свихнувшийся старичок, который сидел на деревянной скрипучей скамье и кусал себя за локоть. На нём даже не было пижамы — одни лохмотья. Чувство, что его не выпускали наружу все эти года, пока была война. Из камеры несло мочой и дерьмом. Старик настолько сильно искусал свой локоть, что тот покрылся корочкой крови. А на остальное уж смотреть больно… Тощие, дрожащие и голые ноги, длинная седая борода, лысая башка, из которой выступают волосинки, как разряды током. А сзади него на стенах рисунки. Иероглифы. Нарисованные всё тем же дерьмом. Родион поморщился, но всё же рискнул открыть рот: — Эй, старик, — тихо сказал ему Родион, суя меж решёток нос. Рисковая затея. Но терять ему пока нечего. Уж не отвянет. Старик… Старик не обратил внимание. Только остановился ненадолго кусать локоть. И взялся за другой. Что был чуть целее прежнего. — Старик, — повторил Родион, почти вжимаясь в решётки всем лицом. Безуспешная попытка. Абсолютно безуспешная, учитывая, что тот практически издевался неосознанно: делал вид, что услышал, а потом делал очередную глупость, думая, что его никто не видит. Тогда Родион не выдержал. Он отвернулся от решётки, не убирая с неё рук и осмотрелся. От стены отпал маленький камушек. Если взять его, то… Замахнуться, конечно, не получится. Но и то хлеб. Он взял камушек, неловко наклонившись, а затем кинул его сквозь решётку, надеясь, что так уж обратит на себя внимание. На этот раз попытка удачная. Старик начал активно осматриваться и вертеть головой, затем всем телом. Встал на свои худые ноги и покрутился на месте, осматривая пол. Пока не остановился и не зацепился взглядом за Родиона. В его глазах созрел животный страх. — Худая за мной пришла, — пролепетал он несчастно красными пухлыми губами, которые потрескались, как стекло. Он давно не пил воды. О, Элохим, как давно он не пил воды. Хоть чуть-чуть водички. — Я так ждал. Так давно ждал. Три мучительных года. А я не умирал. Не умирал. Не умирал. Не умирал. — Что? — Родион отпрянул от окошка, а затем вновь придвинулся, внимательно рассматривая своего жалкого собеседника. — Ты что несёшь? — Страшные у тебя глаза, мальчик, — тыкнул старик пальцем дрожащим. — Холодные, пустые. Щеки худые, кожа бледная. А волосы, ха-ха! О, волосы!.. Худая, костлявая твоя подружка. Бог свидетель. — и тыкнул пальцем в потолок. — Да ты и сам не лыком шит, — Родион нахмурился, если б силы были, то стиснул бы в руках стальные решётки. Но выдохнул, пытаясь сдержать свой пыл. — Тебя по делу спросить можно? — Какое у тебя может быть ко мне дело? У смертников дел не бывает — только прямая дорога на тот свет! Родион затих. Из него, как не иронично, вышел весь дух. Что значит «смертник»? Что значит «тот свет»? Старик совсем из ума выжил, глядите! Хихикает хрипло себе под нос, улыбался беззубо. Вот-вот от радости начнёт кровью плеваться. Он смотрел на Родиона своими полуслепыми глазами. Слушал его почти что глухими ушами. И вещал ему свою правду, словно слова переживут его самого на сто лет вперёд. — Вижу, ты понятия не имеешь, где ты! Что тебе эти камеры напоминают? Что ты знаешь об окружающем мире? — задавал наповал вопросы старик. Он уселся гордо на свою скамью и смотрел на Родиона, который совсем впал в ступор, понимая, где он. Он даже сам вопрос задать не успел, как ему незамедлительно дали ответом прямо по лбу. Это лагерь смертников. А человек перед ним — один из приговоренных. Который, почему-то, всё ещё жив. Наверно, на потеху злой судьбе или… тому, кто выше. Кого он уже упоминал и чье имя зачеркнуто на стенах старых церквушек на его родине. — Что ты так тупо смотришь? Ты военный, а? На тебе форма. Иль своровал у кого? — Это моя форма, — Родион неосознанно приподнял подбородок, стараясь выглядеть гордо и внушительно. Старик только заулыбался и захрипел. — А что с военнопленными делают в фильтрационных лагерях? Родион молчал. — Правильно. Нет ответа лучше, чем молчание. Ты и слова больше не скажешь. Потому что не сможешь, — «мертвецы не рассказывают сказок», сказал Родиону когда-то отец. Очередной урок об исторических личностях, которых он разносил и критиковал со всей страстью. Родион моргнул и посмотрел еще раз на старика перед тем, как отойти от решётки в конец и смириться с собственными мыслями. Надоел он ему, но спросить надо бы. — Откуда ты такой чудной? — Раньше я был писателем, художником, актером, — прохрипел старик, подбирая под себя ноги и обнимая их, чтобы согреться. — Но теперь я просто свихнувшийся шут, который будет плясать всем на забаву на раскаленных камнях и смеяться всем назло. Он почесал пятку, изуродованную ссадинами и царапинами. Тогда Родион отошел от решётки. Не заметил, как провел по себе руками. Надеялся снять с себя осадок после такого… проникновенного разговора. Старик угрожал ему смертью… Но в то же время предупреждал, что это неизбежность, просто дождись своего часа, мальчик. Тогда вместо тебя тут будет сидеть кое-кто другой. Кто-то тоже из армии. Того тоже повесят. Или расстреляют. Или сожгут заживо. Или задушат ядовитыми газами. Не тебе выбирать, как уйти, тут не действует правосудие для таких, как мы. Они сами решат, какой смерти ты достоин. Родион обнаружил, что стоял посреди комнаты и пялился в пол на свои скованные руки. Он ещё не понимал, насколько ему страшно. Но страх уже подбирался немножечко к горлу и начинал давить на грудь, сжимать легкие и пинал его сердце, чтобы билось быстрее и в конце концов взорвалось у него в груди. Он глянул на то, что его окружало. Кроме лампы, на земле был, удивительно, ржавый горшок… И ничего. Думается, если он столько же просидит в этой ловушке, как тот свихнувшийся, то он станет точно таким же, как он. Ему бы выбраться отсюда поскорее. Найти выход. Но не подходить к дверям. Ему кажется, что не стоит. Что именно там его ждёт… смерть. «Твоя подружка», как сказал ему старик. Смерть Родиону не подружка, никогда не была. С ней просто сейчас… удобно. Как никогда прежде. Он услышал еще один голос. Куда более приятный, нежный, певчий, как у ласточки. Родион поднял голову, чтобы понять, что это был ещё один заключенный с другой стороны камеры. Это была женщина. Она пела песенку. Нежную и явно незамысловатую. Такую коротенькую, повторяющую слова раз за разом. Родион подумал, что, быть может, женщина не помнит большей части слов из песни? Она пела так красиво, но так грустно… словно потеряла мужа. Или потеряла то, что было ей дороже любых мужей на всём белом свете. Родиону что-то подсказывало не подходить к решётке. Но кто в здравом уме слушает голоса у себя в голове? Он просто… глянет. Скрасит даме компанию. Успокоит её, так как понимает, что она вот-вот разрыдается и слова потеряются в потоке слёз. Он прошел к другой стороне камеры, всё так же взялся за решетку и придвинул своё лицо. Пахло здесь ничем иным, как смертью. Девушка, ещё совсем молодушка, сидела на полу. Настолько холодный, что она дрожала. Или она дрожала из-за того, что плакала без устали пока повторяла куплет за куплетом? А может… Может это всё два свёртка, которые она держала в своих руках? Один побольше, другой помельче. У одного виднеются деформированные ручки и ножки, а другого только головушка. У обоих закрыты глаза. Оба прижимаются к теплой груди матери, которая трясется в истерике и утешает их колыбелью. Они не казались теми, кому нужно утешение или колыбель. Она пела самой себе. Она впивалась в ткани свертков пальцами и упиралась затылком в каменную стену. Слово за словом она повторяла, превращая в тихую, отчаянную мелодию:

Oj kukała kukuleńka, ojejkujej, Powiedz że mi, kukuleńko, gdzie mój Jasek wędruje. Czy w gospodzie przy koczynku? Czy pojechał z pannami? Powiedz że mi kukuleńko, gdzie mój Jasiek kochany.

Эта песня настолько чарующая. Настолько она его зацепила, что преследовала она его долгие и долгие дни. Его не выпускали из камеры, нет. Наврал ему старик, когда говорил, что его заберут в первый же день, как врага режима, военнопленного — прямо на эшафот. Уберут и сотрут с белого света на глазах у всех пленных лагеря в пример. Вот, что будет, если вы сопротивляетесь. Вот, что будет, если вы восстанете. Но нет. Он, похоже не был тем, кого убьют всем на показ. И не похоже, что это предприятие рухнуло к херам. Он слышал, как за дверью ходят и боялся заглядывать в окошко. Он просто сидел на полу, день за днём, неделя за неделями. За это удивительное время он успел понять, что из соседней камеры ту женщину уже убрали, кинули другого пленника. Но песня её осталась с Родионом. Она развлекала его. Она печалила его. Она помогала ему терпеть нестерпимый голод, который он испытывал, сидя в этой камере, ходя по ней кругами. Он исхудал сильнее, чем раньше. У него сильнее впали глаза. Ему так хотелось пить. Но смерть не приходила. Он долгое время беседовал с тем стариком, когда еще была сила воли. Хотел выстрадать у него информацию о том, сбегал ли кто-нибудь отсюда и как. Всегда ответ отрицательный. И даже этому брюзге в один день повезло. — Старик? Януш? — он узнал имя старика, когда они перекидывались кличками, которые дали друг другу в период их скромного знакомства. Лучше всего старика Януша описывала кличка «сумасшедший», на котором Родион изрядно паразитировал и обижал своего экстравагантного собеседника. Потом тот ответил: «Я чую, поверь, что Родион — не твоё имя совсем. Ты его украл.» И смеялся. А Родион смотрел на него снова тем самым пустым взглядом, которым встретил в первый день. Однажды оказалось, что бедняга Януш больше не мог ходить после очередного круга беганья по камням. Его закинули одним вечером в камеру, а тот плюхнулся. Самый громкий звук, который слышал Родион за долгое время. И потом бедный Януш сидел, упираясь спиной в стенку и никуда не двигаясь. Чтобы разговаривать с Родионом, вором имён и другом смерти. В тот день Родион позвал старика Януша в последний раз. Трупный запах обволок камеру старика. Вынесли его немногими часами позже. Наверно, это был рассвет. Или закат. Может, ночь? Родион не знал. Он ничего не знал. Его покинул его единственный собеседник. Он держался изо всех сил, чтобы не начать разговаривать с самим собой. Его обволок запах мочи и дерьма, он был везде. В его одежде, на его коже, на стенах и на полу. Он помнил слова Януша, в которых он выразил свою последнюю волю, жалкую и отчаянную: «Там, где разит дерьмом, там запах присутствия бытия.» Смешной был дед. Жаль, сгинул. Дни за днями, дни за неделями и наоборот. Шиворот навыворот время стало. Родион уже ничего не знает и не может быть полезен тем, кто его тут держит. Единственное, что он может рассказать, так это то, как он слышал чужие крики и рыдания. Как кого-то подвешивали за такие же цепи, как у него в комнате, хлестали плетью, забивали под ногти гвозди, обливали холодной водой. И начинали с самого начала. Тогда Родион поначалу заглядывал, интересно ему было. Но позже он просто садился на пол каждый раз, как он слышал скрип соседних дверей. И плакал тихо себе в ладошки, чтобы никто ненароком его не услышал за всеми воплями и ударами. Но он облажался. Его услышали. Или просто решили свести концы с концами, освободить лишнюю комнату. Он смотрел на дверь расширенными глазами, когда понял что она открывается и угрожающе скрипит. В дверь вошли двое. Те самые. У Родиона должна быть память хорошая. А то откуда ему помнить эти лица? Это змеиную морду и свиное рыло? Они глядели на него, он на них. Они сверху вниз, а он наоборот. Благо, он не рыдал в этот момент. Стыдно бы было. Наверно. За это время у него затекли ноги, превратились в два неподвижных булыжника. Но всё же он попытался встать, когда ему, похоже, приказали. Он не понял с первого раза. Понял со второго, когда его схватили за волосы и потянули. Родион закусил губу, но скованными руками попытался разомкнуть хватку на своей голове. Свинья неуклюжа и отпихнуть её было всё ещё легче простого. Свинья в свою защиту уже потянулась к кобуре. Но её остановила змея с гадкой улыбкой. Вот-вот довольно высунет язык и зашипит. Они повели его прочь из комнаты. Она захлопнулась так же резко, как его глаза, когда он вздрогнул от силы удара. Вели его под руки. Сами перешептывались между друг другом, забавлялись, явно травили шутки. Родион слушал их и понимал, что ничерта не понимает. Отец разговаривал на всех языках мира, как он сообщал. Говорил своим детишкам, что это умение, эти колоссальные знания придут к ним с возрастом. Когда они возмужают, смогут вести за собой свой народ. К ним придёт понимание устройства мира и они смогут работать с его общественными механизмами. Чушь это всё, думали они. Какое устройство, какие механизмы? Всё ведь так просто. Люди такие простые. Они учили историю вместе с отцом и с тем учились воспринимать мир в серых тонах. Но так хотелось чего-то яркого, определенного. Это обманка. Что это за мир тогда, раз единственное, что яркое в нём осталось — это кровь на стенах камер заключенных? Родион скучает по своей семье. Он скучает по сестре, даже по брату, даже по сводным братьям и сестрам, о которых он ничего не слышал уже который год… Но больше всего он скучает по отцу. У него поджалась губа, взросли ростки обиды, и от того двинул плечом. За это его шлепнули по затылку и дернули вперёд, чтоб не отставал. Один из сопровождающих довольно фыркнул. Фильтрационные лагеря могли показаться предприятием для развлечения садистов. Так и оказывалось. Родион проходил мимо людей, скачущих как по струнке кругами по острым камням. Выходило так, что камни нагревались на знойном летнем солнце и обжигали пленникам ступни. Они плакали, ойкали, но не останавливались. Наказание надзирателя было страшнее, чем сожженная на пятках кожа. Они копали с порванными спинами, они перекладывали грузы на негнущихся ногах, у них шли слезы, но они совсем не рыдали. И для того, чтобы поддерживать дисциплину на высшем уровне, был поставлен эшафот в самом центре лагеря. Чтобы из каждой точки можно было увидеть, как на пеньковых галстуках свисали тела с балок. Они были испорчены разными пытками. Поджогами, вырванными ногтями, выколотыми глазами, распухшей от зноя кожей. Трупный запах заставлял работать. Родион слишком пристально засмотрелся на этот эшафот. У него отвисла челюсть, сам не заметил. Раскрыл до того тусклые глаза. Когда он запнулся, то его пихнули вперед силой аж двоих сразу. Его тощее тело не удержалось. Свалился он на землю, ударяясь щекой. Родион сморгнул с глаз пыль и даже не пытался повернуться, чтобы посмотреть, как его собирались снова поднять. У свиньи слишком ярый интерес к его волосам. Так и норовит схватить, полапать. Ну вы что! Такая диковинка. Моложе него самого, а уже совсем-совсем седой. Непорядок. — Freaks wie du müssen zuerst gemäht werden, und die anderen müssen zum zweiten gemäht werden.* — свинья ворчала Родиону на ухо. Не оставалось ему начать только хрюкать и визжать от восторга каждый раз, как он будет спотыкаться по пути. — Schlag den Mund zu! Er versteht dich sowieso nicht. Mach schnell, wir werden erwartet.* — змея явно была недовольна. Зашипела, язык высунула. Так они и продолжили идти в гробовом молчании, пока не дошли к зданию более ухоженному, с резной дверью, на которой был прочный замок. Перед Родионом открылась дверь в коридор, что вёл его вперед. Тёплый. Ухоженный. Куда более привилегированное место. Что его ждёт? Он не знал. И не мог знать. Не мог даже подумать, предугадать. Они зашли в скромный кабинет со столом и ковром, со свечами на столе, чашками кофе, парочкой книг. Родиона отпустили. А сам встал на красном ковре как вкопанный. Моргал глазами, надеясь, что это он сошел с ума, что это морок. Морок… улыбнулся ему. Затем кивнул свинье и змее. Они скоропостижно покинули комнату, закрыв за собой дверь. Родион отмерял их расстояние с каждым шагом, одним за другим. В конце концов те совсем стихли. Морок отодвинул стул, пригласил Родиона присесть поудобнее движением руки. Но не увидев ответной реакции и должного энтузиазма, он пожал плечами и сел на свое кресло перед ним, прямо за столом. Достал портсигар и закурил одну. Дым начал слабо обволакивать комнату. — Давно мы лично не виделись, Родион Святославич, — кивнули ему услужливо. Родион смотрел на него тупо, не моргая. — Прилично, майор Басманов — за это время он уже почти успел позабыть его лицо. Только из рассказов Ульяна он помнил, что его наставник всё ещё живее всех живых. У него, похоже, отросла щетина… Но она более ухоженная, чем у Родиона. У Родиона будто ёж залез на лицо и сдох. Единственное, чего Родион на нём не видел, его знаков отличия, выраженных в службе перед отечеством. Ему казалось, что раньше звон его погон и наград радовал слух и вдохновлял солдат на свершения. — Виски? Бурбон? — спросил его Басманов, залезая себе под стол. Он достал из-под кормы два стакана. Когда не услышал ничего в ответ, то повёл бровью: Может… водку? — Я не пью, майор Басманов. — Родион говорил коротко. Кажется, он совсем не моргал. Смотрел без остановки на мужчину, который доставал для себя выпивку, пока его собеседник, товарищ и родной красноармеец стоял перед ним в наручниках. Он уже не помнит, как шевелить руками без них. — Бросьте! Чего мелочиться? Всё равно ничей век не вечен, а побаловать себя бы стоило, — он налил Родиону водки. И наконец-то ощутил, как его прожигали взглядом. — Ох, вы меня простите, — Басманов встал из-за стола. И не забыл прихватить с собой стакан с виски и рюмку водки. Подошел и протянул рюмку Родиону, улыбаясь. Родион пялился на него, как баран на сраные ворота. Потом опустил взгляд. И снова взглянул Басманову в глаза. Раньше он не замечал, насколько они противные. — Ох, Родион, мне очень жаль, но я не могу убрать эти наручники. — Почему? Что мешает? — Гарнизон, — он вытянул руку и провел ей по всей комнате, не вылив из стакана виски и капли. — По всему периметру. То, насколько вы важны и опасны для этого места… Для меня, в том числе, — ему не нужно было больше любезно раскладывать все по полочкам и угощать его выпивкой. Родион всё понял. Всё ему стало предельно ясно. До скрежета зубов. — Я? Опасен? Посмотри на меня повнимательнее, — он не заметил, как перешел с уважительного тона на личный. Но это заметил Басманов, у которого душевная улыбка слегка дрогнула. — Я не вешу тяжелее помойной крысы, у меня не было сил даже идти в эту будку. — Зато остались силы грубить. В том твоя опасность, юноша, — в твоей воле к жизни, — он сделал глоток и отошел в сторону. Поставил стакан на стол. Ремень с его плеча слегка съехал, а из зализанной прически выбилась волосинка на лбу. — И в воле твоих людей. Но это поправимо. В том, собственно, моя работа — решать проблемы. — Не понимаю, — Родион помотал головой. Он сжал свои скованные ладони в кулаки. Атмосфера помещения давит на него. У него начинает болеть голова. Слишком… слишком много воздуха. — Не строй из себя дурака, Родион… Или ты предпочитаешь больше кличку «Русик»? — он улыбнулся, когда услышал судорожный тихий вздох. Ему нравилось язвить над этим бедным юношей. Стоит позабавиться перед последним аккордом. — Наверняка тебя и твоих братьев с сёстрами чему-нибудь учил отец. О теории возможности существования самого рода таких людей, подобных тебе. Полный абсурд. Но вот, ты стоишь передо мной и дуешь губу. Не могу этого отрицать, — Басманов взял в руки монету. Потёр её большим пальцем. Трехрублевая. — Ты опасен, как символ. Я знаю тебе цену. Не одна ведь твоя семья борется за своё существование. Есть и другие. — Мы боремся за свой народ и свои земли, — Русик нахмурился. Его серо-голубые глаза блеснули в слабом свете свечей. Басманов улыбнулся, держа монету крепко в руках. Он не отнимал взгляда от Русика. — Тавтология, — махнул он другой рукой и присел на свое кресло. Возложил ноги на стол, скрестил их. — Ситуация тяжелая… Но мы можем её поменять. Начиная с тебя, — Монетку подбросил раз. — «Мы»? — Русик оглянулся на дверь позади себя, слабо намекая. Басманов улыбнулся скромно. — Мы пойдем дальше, — монетку подбросил два. — Вернем обратно земли под власть Рейха. Захватим Москву, — подбросил монетку три. — Ваш отец ослабнет, сдаст позиции… И тогда он лично, лицом к лицу, расквитается с высокопоставленным лицом Третьего Рейха, — Басманов последний раз поймал монетку ладонью, чтобы потом ударить ей громко по столу с безразличным лицом. В комнату вошли. Русик обернулся назад. Верзилы куда крупнее тех оборванцев, которые поймали и вели его сюда. Русик, без всякого утаивания, вжал голову в плечи и широко раскрыл глаза. Он смотрел на них с таким же животным страхом, как старик Януш смотрел на него когда-то. Ресницы его глаз дрожали, как и губа. Они схватили его за плечи и больно надавили. Слабые ноги не смогли удержать и повалились на пол. Негоже было ему, похоже, лежать лицом к полу. Схватили за бедные волосы, натянули их, чтоб поднялся быстро. Он сидел на коленях перед майором, которого Укроп любил и почитал, брал с него примеры воинской доблести и учился стрелять со ста шагов по малюсенькой мишени. Русик следил за каждым его движением, как Укроп следил бы, учась новым азам меткой стрельбы. Басманов медленно встал из-за своего стола, спуская ноги на землю. Сделал последний глоток виски. И не спуская глаз с сидящей перед ним фигуры, потянулся к ящичку. Из ящичка он достал пистолет. Русик не заметил, как его начало трясти. Не заметил, как по его щекам покатились слезы. Как ему хотелось кричать. Но он не мог. Словно не было рта. — Не лей зазря слёзы, мальчик, — Басманов подходил к нему медленно, даже хищно. Он не отводил взгляда. Не моргал. — Не трясись. Умирать естественно всем. Даже таким, как вы, — он перезаряжал пистолет мучительно медленно, лаская пули, словно они были нежнее женской кожи на грудях. — Просто ты в истории будешь первым лицом страны, которое умерло, еще не успев расцвести. Что правильно. Всегда говорят — сорняки нужно выдирать с корнем. Басманов обошёл Русика, теперь стоя у него за спиной. У него не было сил, чтобы глядеть на юношеские слёзы. Он воистину считал, что у него есть сердце. Сердце, верно служащее своему командованию. «Майор» красной армии приставил дуло к затылку. Он мог ощущать, как всё тело Русика трясется от сдерживаемой истерики. В тишине кабинета он мог слышать его судорожные вздохи и то, как он пытался тихо шмыгать носом. Будь он садистом, то назвал бы это симфонией. Являясь патриотом своей страны, он назовёт это военным гимном. В фильтрационном лагере на юго-западе прозвучал ещё один гулкий выстрел. Никто не повернулся к дому с белыми ступеньками у входа. Выстрелы здесь — такой же естественный звук, как пение птиц в лесу. И труп на плечах палача — ужасающее, но обыденное зрелище. Нужно продолжать работать. Нужно попытаться выжить. Кап…

Кап…

Кап.

…Когда ты просыпаешься, а вокруг тебя гора гниющих трупов — ты лежишь в этой горе трупов, заботливо окутанный, словно равный им, — граница между жизнью и смертью должна была быть стёрта. А казалось, что именно она давала тебе твое преимущество над всеми. На пионерских соревнованиях, с уважением отца. На войне, когда сожженные поля были усыпаны трупами за милю от места, где ты только что убил человека. В братской могиле, чей смрадный запах успел проникнуть тебе под кожу. Где черви уже ползают у тебя под одеждой и вылезают из глазницы мертвеца, смотрящего на на тебя двумя чёрными дырами. Таракан выскочил у тебя из рта, вызывая приступ кашля. И рвоты. Отец надеется на своих детей, сослав их в мясорубку. Но больше он надеется на тебя — на своего лучшего мясника. Кажется, тот сам отвык марать руки и думал, что его-то детям это дастся так же легко, как и ему когда-то. Если ранее Белка плакала от вида разбитых халуп и деревенских школ, если Укропа воротило лишь от одной мысли, чтобы сорвать чеку с гранаты и выстрелить в кого либо, то и сам Русик не мог бы представить, как отцу тогда хватило сил и желания наставить дуло пистолета в лоб своему родителю. Как может хватить силы воли на казнь? Сила — главный двигатель всего. Именно в силе можно было обойти обычных людских детишек, а далее и юношей, выигрывать первые места, кубки и медали станут украшением полок и стен гордой семьи. И поводом для склок с любимым братом: «Это нечестная игра. Они же слабее тебя, и ты это прекрасно знаешь. Мы сильнее и выносливее, этим отличаемся от них. Мы — не они.» На такие обвинения всегда можно было надуть щёки и буркнуть, что всё честно, просто у каждого свои жизненные потенциалы и возможности. Они похожи. Действительно похожи, разве нет? Разве нет?! Прямо сейчас можно было почувствовать, как грудь болит от сломанных рёбер, как саднит спина, а затылок, под грязными белыми прядями, чешется, будто в него засадили пулю. Кровь — его кровь — зачерствела и присохла к одежде. Присохла так, что с трудом можно оторвать прилипшую ткань от груди. И большие, дикие глаза, были выпучены в страхе, проходясь по очертаниям тел. Сбоку от него он увидел рассеченную спину. В мясо. Стоит поглядеть себе под ноги, и под ступней окажется голова непонятно кого, ибо губ более нет, глазные яблоки повыпадали из орбит, а ранее, быть может, роскошная шевелюра, представляет из себя лишь десяток грязных волосинок, что запутались в шнурках его ботинок. И плеча его касалась женская ручонка в лазурном кружевном рукаве — маленькая, нежная. С царапинами и занозами на кончиках пальцев. Все мертвы. Он — нет. С ощущением пули в затылке, со сломанными костями, почти кровавыми слезами — живой. Они — нет. Он сильнее. Он выносливее. Ему и остальным вокруг думалось, что умер… Да вот проснулся. Смерть рядом. Она всегда будет рядом. От неё несёт трупным запахом, но единственная милость, на которую она способна — это стоять рядом с тобой рука к руке. Пока не окочуришься. Его не дар, но проклятие, возложило на него ношу с самого рождения. И только в эти мгновения он смог ощутить, как ее вес начинает давить на его плечи. Лишь вопрос времени, скоро ли она его прижмёт к земле — обрамленного, неспособного вести за собой людей, как это делают авторитеты его рода на Западе, как делает его отец. А затем придавит.

И если сила решает всё, то желание не значит ничего.

Он смотрит на тучное небо, сжав ладонь у себя на груди. И, кажется, что дождь собирается… В небе ударит молния, заорёт гром. Тело одно из многих начнет барахтаться и скинет с себя остальные, как шелуху. Русик схватится за траву дрожащей рукой, сожмет в пальцах бедные травинки, соберёт под ногтями землю. Под ливнем будет ползать по трупам, чтобы взобраться по их головам и выбраться из ямы. Схватится второй рукой, но поскользнется на мокрой голове, чуть что и продавил бы череп. Ударился головой об землю, расшибая себе лоб, когда таки смог вылезти и почувствовать траву сквозь потёртые сапоги. Русик не смог сдержать удивленного выкрика. Он может сдержать своих слёз. Они слились с дождём. Чёлка начала липнуть ему на глаза. Он вылезет и сначала подумает, что не может встать. У него болят ноги, у него болит голова, у него болят руки. У него бешено стучит сердце. Он чувствует удары, сжимая руку на груди. Он выблюет на землю ничего больше, кроме желудочного сока. Такой жгучий, смердящий, что разъест подбородок и губу. Он схватится за свою голову и завоет тихо, почти ничтожно. Сожмет белоснежные волосы и потянет, утыкаясь носом в сырую землю. Ощущение, что он не живой. Но и не мёртвый. Рана на лбу неприятная, открытая, саднит. Едва Русик встанет на ноги глупо и неуклюже, он обнимет себя за руку и почувствует, как кровь потечёт по лбу. Ударит молния вдалеке и тогда капелька крови зальёт ему глаза. — Ульян… Ульян! Белослава! — кричать начинал слабо Русик, идя по темному полю под ливнем. Как слепой котёнок. — Белослава… — заскулил он, закусывая губу. — Белка… Белка-а! Укро-оп! Укроп! — он рыдал. Кричал во всю глотку, скаля зубы. — …Папа. Папа! Я хочу домой! Мне страшно, папа! — за темнотой ливня ничего не видать. Ни души. Никого, кого он звал. Он совсем один. За что? За что? За что? — Укроп! — звал Русик брата, скуля. — Белка! — звал Русик сестру, шмыгая носом. — …Папа. Русик упал на землю, упираясь руками дрожащими. Он дышал тяжело. Он не понимал, что происходит… Он хотел домой, он хотел к своей семье, он хотел есть, он… Русик зарычал, схватившись за затылок больной, скаля зубы. Он может… может пощупать что-то мягкое, что-то липкое. Не волосы, нет, не волосы. Не кожа. Если кожа, порванная. Чуть-чуть подальше забраться пальцами, чуть-чуть… Мясо. Мокрое, кровавое, свежее мясо. Русик забыл как дышать. Открыл рот, пытаясь вспомнить. Он слышит что-то отдаленно, что-то, что громче его загнанных вздохов… — Вот те на, белок он тут да укропчики зовёт, — услышал Русик над собой насмешливый голос. С долей сострадания. Он не поверил. Он не верит ничему, что сейчас происходит. Он совсем свалился на мокрую землю, а затем, почувствовал, как за него снова хватаются чьи-то руки. И это не похоже на родные объятия. Нашёл в себе силы замахнуться, отогнать морок. Он очень надеялся, что это морок. Пусть это будет морок. Реальность пугает, реальность несправедлива. Реальность — живой труп. — Парень, совсем сдурел?! — крикнули ему над головой. По ощущениям думалось, что его снова схватят за затылок. Но его подняли за плечи и попытались поднять на ноги. только юноша был тяжеловат для того, кто выглядит, как спичка. Русик в рыданиях скрыл своё лицо, не в силах успокоиться. Ливень бил по кустам в унисон его отчаянному плачу и он был готов снова опуститься на колени… — Родион! Родион поднял глаза. И увидел перед собой командира Замятина.