Просто

Одно и то же лицо одного и того же человека, каждый раз с одним и тем же выражением, появляющегося на пороге магазина в один и тот же день регулярно раз в неделю, на протяжении двух месяцев, понемногу уже начинает раздражать. Больше, чем приторная улыбка, бесит только очень мягкий тон и смешки через каждое слово, и неуместный флирт, и сияющий взгляд, и попытки прикоснуться, и в общем-то, да, Баджи бесит всё. Но в первую очередь, всё-таки, то, как этот человек тянет свои кривые руки, с идиотскими браслетами и кольцами, чтобы придержать за плечо плечо или спину, или тронуть запястье, заправить за ухо светлую прядь, задеть якобы случайно серёжку, затянуть на рабочем фартуке покрепче узел, даже если не просили, смахнуть с одежды невидимую — несуществующую — соринку… тянет свои кривые руки, с кривыми пальцами, которые Баджи — даже будучи уже не импульсивным подростком с бушующими гормонами и отсутствием мозга и тормозов, а уравновешенным взрослым, научившимся к своим почти тридцати этим мозгом пользоваться — всякий раз думает ещё кривее сделать, потому что так врываться в личное пространство по меньшей мере грубо. Где-то в самом дальнем уголке головы, не слишком настойчиво и не слишком громко, писклявый голос предлагает менее травмоопасные идеи для решения возникшей проблемы, такие как, может быть, разговор? Нет ничего сложного в том, чтобы подойти и сказать, что и почему ему делать не нужно, но, эй, Кейске пытался, путь даже получил на это какую-то совсем уж недобрую усмешку. И он даже никому не разбил лицо, хоть и на это очевидно очень напрашивались. И то, насколько навязчивыми стали знаки внимания после этого, привело к несвойственным раньше нервным тикам и вспышкам гнева, очень уж резким, каких не бывало даже во времена бурной молодости. Но, на самом-то деле, Баджи в себе уверен. Он не будет устраивать сцены из-за того, что какой-то незнакомец, который, судя по всему, незнакомцем для его парня уже не является, захаживает в их магазин, только чтобы поболтать о жизни и лишний раз построить глазки, и даже не всегда что-то покупает. И он не будет срываться из-за того, что Казутора дежурно улыбается и кивает на каждое слово, даже не пытаясь идти на сближение. Тем более, когда он не пытается идти на сближение. В том смысле, что, нет, он не возражает против дружбы, но попытки зайти дальше пресекает. Баджи не спятил — не настолько. Вообще-то, Казутора за себя постоять умеет, он не станет терпеть, если всё зайдет слишком далеко, если этот цирк ему наконец-то совсем надоест, и нет никакого смысла в том, чтобы хватать за шкирку раздражающего парня, останавливая за секунду до того, как тот накроет ладонью чужую, нависая и оттаскивая от прилавка… упс? Баджи очень хорошо помнит, что стоял в противоположном углу комнаты, рядом с дверью, проверяя корма, и он совершенно точно не бросал каждую секунду настороженный взгляд на Казутору и этого, даже если то, насколько близко они стояли и как этот опирался локтями о стойку, наклонившись вперёд, вот-вот и ткнётся носом в щёку, выводило из себя. Но он не помнит, как подскочил, едва не снеся коробки, когда, после напряжённой тишины, прерываемой тиканьем настенных часов — почти как обратный отщёт — в голове наконец что-то рвануло, заглушив другие мысли. И он чувствует удовлетворение, когда под пальцами шея напрягается, когда рука застывает в воздухе, когда парень давится словами, застыв как кролик перед диким зверем, поворачивая совсем немного голову, смотря — и точно! — напугано, словно не он позволял себе ухмыляться и задирать подбородок, показывая превосходство. Кейске почти смеётся на ужас в больших глазах, когда кивком показывает на выход и подросток — в самом деле, просто подросток, с нескладным телом и ломающимся голосом — пулей вылетает на улицу, хлопнув дверью так, что затряслись стёкла. Это забавно, если помнить, как мальчишка высокомерно себя вёл, как уверенно держался и как снисходительно смотрел, словно он здесь опытный взрослый, познавший смысл жизни, но веселье из груди вымывается, когда в медовых радужках Баджи ловит непонимание и недовольство? В самом деле? Нет, он не надеялся увидеть одобрение, но недовольство? Баджи не привык сомневаться в себе или своих действиях, или мыслях, но он так же не привык к осуждению со стороны Казуторы. Единственный раз такое было очень и очень давно, и было это просто глупое недопонимание вообще со всех сторон, и вспоминать об этом нет никакого желания, поэтому Баджи хмурится, собираясь вернуться к работе или отвлечься и остыть, и перестать уже думать и загонять себя этим в угол. Ему нужно охладить голову, прогуляться, может быть, до ближайшего кафе, выпить что-нибудь покрепче и тогда уже — возможно, очень маловероятно, потому что если Казутора не начнёт разговор, Кейске не начнёт его тоже — как-то своё поведение объяснить. Но прежде, чем он успевает хотя бы развернуться, его уже хватают за запястье и хрипловатый голос звучит как-то совсем уж близко: — Ну и для чего это было? — и даже если он открывает рот, чтобы сказать что-то, то тут же его закрывает, потому что он не знает, ясно? Нет никакого объяснения этим действиям, кроме того, что лохматая примелькавшаяся голова его невероятно бесит. Просто дело в нескладном подростке, который просто заглядывает к ним каждую неделю, чтобы просто в миллионный раз мельком оглядеть прилавки и просто поболтать с Казуторой, одаривая того комплиментами через каждое слово. А ещё в самом Казуторе, который эти комплименты воспринимает, кажется, как нечто обыкновенное? Как что-то, к чему он привык и в чём не видит проблемы. Не то, чтобы видит Баджи, он согласен с каждым словом, потому что Казутора в самом деле невероятный, с невероятными глазами, кожей, волосами, голосом, губами и крепким красивым телом, но, получается, мальчишка откровенно его разглядывал, пялился даже, когда думал, что никто не видит, и злило и настораживало именно это. Злит и сейчас. Это единственный ответ, который у него есть, короткое «бесит» без дальнейших объяснений, потому что они даже в мыслях звучат неправильно, что будет, когда он произнесёт всё это вслух? Только он почему-то вдруг забыл, что им не всегда надо что-то друг с другом обсуждать, что иногда одного короткого слова или взгляда хватает, чтобы тут же всё понять. И Кейске видит, как глаза Казуторы комично расширяются в удивлении — недоверии? — и как дёргаются уголки губ, прежде, чем слышится глупое хихиканье, а после смех, громкий и чертовски заразный. Он посмеялся бы тоже, но где-то между рёбер давит детская обида, совершенно бессмысленная, потому что Казутора не пытается задеть или унизить, просто, кажется, он понял то, чего не хотел понимать Кейске. Ему приходится, когда Казутора, успокоившись и переводя дыхание, но всё ещё посмеиваясь, переплетает их пальцы и подходит вплотную: — Значит, ревнуешь? Значит, да. Кажется, так оно и называется. Баджи не будет отрицать, потому что Казутора попал в самую точку, но так сразу не признается. Он хмурится, сжимая в ответ руку, тянет на себя, потому что вдруг очень захотелось оказаться как можно ближе и упрямо не отводя взгляд совсем тихо оправдывается, что, нет, вот ещё, что в этом не никакого смысла и что мальчишка этот, он ведь школьник ещё, ну может студент, и всё это конечно же было не серьёзно, а значит и ревновать тут не к чему, так что — Вот именно, Кейске, — серёжка звенит едва слышно, когда Казутора склоняет набок голову, и шепчет: — он просто ребёнок. И от этого «Кейске» по спине бегут мурашки. И он почти чувствует облегчение, но потом Казутора снова открывает рот и — Тебя, конечно, мне это полюбить не помешало, — и быстро чмокнув в щёку, прячется в подсобке. Баджи не успевает кинуться следом, потому что за спиной хлопает дверь и кто-то тихим голосом здоровается и просит посоветовать корм для кошки или собаки, или хомячка, или попугая, или рыбок в общем-то, он просто не помнит, находясь где-то не здесь пока обслуживает покупателя, прислушиваясь вместо этого к шуму за стеной, и, как только над дверью, как и всегда, звенит колокольчик, ловит Казутору в крепкие объятия: — Что там было про ребенка? — он говорит это в затылок, прижимаясь к спине, и вдыхает поглубже приятный запах — мёд, кажется; как-то разом расслабляясь. В глаза и рот лезут длинные мягкие волосы, но он только жмётся ближе, ворча что-то неразборчивое, когда Казутора пихает локтём в живот, поворачиваясь к нему лицом. — Что ты в развитии недалеко ушёл, — и обнимает за шею, путаясь пальцами в чернильных прядях, массируя рассеянно кожу. Баджи совсем бездумно кусает за щеку, на что Казутора фыркает невпечатлённо, и гладит ладонями спину, почему-то вдруг растеряв всю злость и недовольство. Потому что, чтобы Казутора не сказал, всё это просто шутки — грубые, потому что Казутора тот ещё придурок, впрочем, как и он сам — они друг друга стоят но не несущие в себе какого-то особого смысла. Просто шутки, просто иногда задевающие, но быстро забываемые, потому что они уже выбор свой сделали — когда-то очень давно, когда ещё ничего в своей и чужой жизни не понимали, но друг за друга крепко цеплялись. И цепляются также сейчас. Баджи дураком себя не читает, но именно так сейчас и чувствует, пряча горящее лицо в крепком плече, млея под мягкими касаниями. И, несмотря на лёгкий укол вины — потому что Казутора не заслуживает, чтобы в нём сомневались — Кейске наконец может легче дышать, когда на следующей неделе на пороге так и не появляется очень запомнившийся силуэт.