Монохромный

             Олежа любит чувствовать.       Волнение перед проверочной работой – не такой уж и важной на самом-то деле, первый курс давно позади, да и средний балл не может не радовать – только вот бьёт мелкая дрожь пальцы и мягкий комок тревоги в желудке ворочается мутным теплом, заставляя зажмуриваться, дышать глубоко и медленно, считать до десяти и кусать губы сквозь довольную улыбку.       Радостно-печальную ноту ностальгии, когда в общажное окно стучит мелкая морось, а на столе лежит перечеркнуто-переписанный список заданий и планов на следующую неделю – Олежа вспоминает домашнее печенье и мягкие пряди волос своей сестры, которая разбрасывает длинные карандаши и острые локти, рисует лохматые кошачьи мордочки и прижимается горячей лопаткой к его плечу.       Влюбляться Олеже тоже нравилось – жалко, что каждый раз мимо.       И черно-белый мир всё продолжал отливать десятками серых оттенков в бесцветных глазах – но это ничего, разочарование иногда даже помогает       осознать, что это случилось снова.       Олежа бегает глазами по тусклой толпе, встречается с тонкой тканью юбки, с мятыми язычками кроссовок, с пыльным ремешком сумки, вязнет в чужих тенях под глазами, в изгибах мягких губ, в тонких руках – а затем цепляется твёрдо, крепко, якорным канатом, и сам удивляется, как не разглядел сразу высокий лоб и взметнувшиеся плавно брови, острые изгибы лацканов пиджака и стремительную походку сквозь плотный силуэт людского легиона.       Олежа любуется – незаметно, из-под упавших нитей растрёпанных волос, и впервые жалеет, что видит только серые краски, и пошевелиться боится, провожая взглядом удаляющийся разрез шлица до самого поворота.       Потом – пытается найти в общественном транспорте, на улицах, сквозь окна и отражения, в социальных сетях, отломить себе кусок для полноценной мозаики, слепить из мимолётного взгляда чёткий образ, сшить нитками покрепче все мелкие привычки в цельного человека.       Олежа признаётся себе сразу – ему хватает смелости и наивности на принятия обжигающей почти-одержимости.       И тогда же зрачок пронзает льдистым осколком, разливая всполохи оттенков, и мир полыхает васильковым-коралловым-кремовым-янтарным-лиловым – Олежа взахлёб читает цвета, изучает мир заново, застывает в магазинах с пёстрой канцелярией, тратит всю стипендию на узорчатые плакаты, находит пятнистость даже в однородности.       И отслеживает каждый сантиметр знакомого, но теперь неизвестного образа.       Антон чувствовать не любит.       У него две собаки, чёткие планы на будущее и собственная квартира, стены которой увешаны минималистичными чёрно-белыми картинами – шли в комплекте с мебелью.       В жизни Антона, в общем-то, всё – привычно чёрно-белое: цвет тетрадей с пустыми или заполненными ровным почерком страницами, столовых приборов за ужином, клочьев шерсти на прямых брюках и оттенков собственных шрамов – это давно уже не кажется проблемой.       Иногда встречаются названия: красный, синий, зелёный – Антон запоминает и повторяет бездумно: яблоко, небо, трава – может, когда-нибудь пригодится.       Антон живёт за двоих, спит по шесть часов через сутки, покупает корм в магазине у дома, там же покупает бинты и моющее средство, слушает непопулярных классиков и не печатает быстрые сообщения с неловкими скобочками, восклицательными знаками и смешками – так делает Олежа.       Он проникает в спланированно-осознанную схему неловко, но вполне согласовано – добавляется в друзья, успевает показаться в конце коридора в институте – куда Звёздочкин заглядывает на пятнадцать минут, скорее для приличия и в дань уважения к куратору, – встречается в парке с соседской собакой, и врёт, что это случайность, хотя Антон даже не спрашивает.       Он такой же бесцветный, как и всё остальное – но яркий по-другому: смехом, голосом, жестами.       И после короткой просьбы воодушевленно описывает мир:       – А, и есть такой оттенок, инкарнадин, его ещё Шекспир использовал у себя где-то, он как бы и красный, но такой, понимаешь, не оранжевый, как кирпичный, и вроде темнее вишни, но точно светлее вина.       И пытается быть совсем осторожным, в искрящем восхищении разглядывая правильный профиль, смирившись уже, и довольствуясь редкостью таких вот моментов – влюбленный-влюбленный Олежа.       Антон не понимает, хоть и вежливо старается – сквозь грязно-серую палитру трудно распознать кобальтовый и мандариновый.       Он оставляет свой номер, пожимает руку, закрывает дверь перед улыбчивым лицом и выдыхает спокойно в мире чёрно-белом.       Только вот       пустые тарелки в безукоризненно чистой раковине теперь отдают розовым.