хорошо, что пустыня бесплодна

Первое правило выживания гласит: если ты зацикливаешься на чем-то — ты труп. Просто и безоговорочно. Стоит твоему взгляду лишь на мгновение больше задержаться на очередной цели, тело медлит какие-то крохи секунды — и мерзотная тварь тут же жадно впивается в плоть, разрывая её на куски. Сможешь спасти голову — шанс прибить её ещё есть. А если зацепит ноги — прощай. Гониль способен обезвредить крикуна быстрее, чем тот завизжит, потребуй того ситуация. Джуён может застрелить его даже со связанными руками — или без рук совсем. Чонсу никогда не оставляет следов: кажется, его вовсе невозможно учуять. Хёнджун… что ж, Хёнджун умеет быстро бегать. Это ведь тоже здорово, верно? — Ты мозг, — спокойно поясняет Гаон, заряжая ствол холостыми патронами. — Не боец. Хёнджун готов бы поспорить, да незачем. Гаон все равно его учит, а вечные попытки вразумить — черт с ними, он потерпит. Если это — шанс выбраться, он стерпит и не такое. Пистолет холодный, тяжёлый и очень старый. Неудобный. Хёнджун не жалуется, он вообще всегда соглашается, потому что быть его здесь не должно, по-честному. В руку ложится непривычно, как будто неохотно, сопротивляясь, но он скидывает тёмную чёлку со лба быстрым движением головы, надевает шлем и прицеливается. Желудок неприятно скручивает: так бывает, когда совершаешь что-то чужеродное, не свойственное твоей природе. Так бывает, когда лань становится хищником и пожирает льва, или жуки подгрызают стебель венериной мухоловки, лишая её цветок стебельного сока. Он делал это уже тысячу раз, но каждую новую сотню это ощущается одинаково. Выстрел. Второй И ещё один. Точно в цель. Гаон не говорит ничего, когда меняет полуистёршиеся мишени между собой. Он ничего не произносит, когда приносит боевые заместо холостых, молчит, когда Хёнджун бережно загружает их в обойму, в полной тишине отходит назад и подаёт сигнал. Он вообще немногословен наедине, вопреки извечному дурачеству с остальными, но почему-то все равно вызывает доверие. Выстрел. Мимо. И следующий — тоже. — Вот это, — хмурится Гаон позже, демонстрируя ему первую пачку мишеней с дырками в центре. — Это не значит ничего. Не динамика и не результат. Не обольщайся. — Я знаю. — отвечает Хёнджун спокойно. Старший предсказуемо придирается, он стал вполне хорош за последнее время. — Я тренируюсь и расту. Возможно, когда-нибудь… — его затыкают взмахом руки. — Ты тренируешься два месяца. Я тренируюсь пять лет. Но дело не в сроке, дело в разнице: хотеть стать асом или быть им. Если тебя удовлетворяет результат в настоящем, то к чему ты стремишься в будущем? Невозможно вырасти, считая текущий навык достаточным. Это бессмысленно. — Ох. Хёнджун серьёзно считает себя талантливым парнем. Ну, способным, как минимум. Он прочитал полную химическую энциклопедию в одиннадцать лет. Работал с кислотами в тринадцать. В пятнадцать мог с закрытыми глазами смешивать фатальные для жизни реагенты в верных пропорциях. Синтезировал собственные в семнадцать. Годом позже он попал к странной тусовке пилигримов, которые, к их чести, действительно оказались мастерами своего дела. Хёнджун полагал, что ничем им не уступает. Его коэффициент интеллекта сто пятьдесят семь — на три пункта меньше, чем у Эйнштейна. У него идеальная память — настолько, что он запоминает буквально все, что увидит или услышит. Ему даются любые задачи: самые сложные уравнения неизбежно находят решение в блестящем разуме. В той, иной, жизни он считался бы не просто одарённым — его называли бы гением и пророчили великое будущее. Хёнджун в каком-то смысле родился с серебряной ложкой во рту, хотя Джуён несколько перефразировал фразеологизм в их первую встречу. Но с ложкой в заднице ходить не очень удобно, знаете ли. Он быстро понял, что мозг в новом пугающем мире — далеко не главное. Главное: реакция, скорость и сила. Именно в этом порядке, а то, что у тебя при этом в голове, не столь важно. Важно постараться её сохранить. В первую — пробную — ночную вылазку Хёнджун цепляется взглядом за шрам Гаона на скуле — и едва не лишается скальпа, когда тварь летит в него с тёмного переулка. Гаон отталкивает его назад и укладывает труп глухой дробью с полным равнодушием на лице. Хёнджун тупо смотрит на месиво и мясные разводы на земле, пока на него тугим комом накатывает тошнота. Его мутит и рвёт почти тут же, всего через пару десятков метров, и Гаон никак не комментирует произошедшее: только поддерживает того, когда у него подкашиваются ноги. Позже Гониль долго на них орёт, но это так — простая формальность. Гониль — не Гониль без вечных ругательств. Имидж босса нужно поддерживать, как ни крути. Первое правило выживания гласит: если ты зацикливаешься на чем-то — ты труп. Одна из тех вещей, которым Джуёну стоит поучиться: тактичность. И, может быть, осознание того, что мир не вертится вокруг него одного. Так, по крайней мере, Хёнджун считает, когда на его плечо, обтянутое (некогда белым) лабораторным халатом, без единого предупреждения ложится чужая мозолистая рука. Хёнджун вздрагивает от неожиданности, зажатая в держателе пробирка с активно бурлящей кислотно-зелёной жидкостью опасно накреняется в сторону спиртовки и спустя считанные мгновения разлетается вдребезги. Он успевает уклониться на чистых рефлексах. Джуёну везёт куда меньше — на тыльной стороне его ладони медленно расплывается кожа, обнажая бурое мясо, усеянное мелкой стеклянной крошкой. — Вау, чувак, тебе, блять, стоит быть аккуратнее, не думаешь? — Джуён качает головой, ни капли раздражения в голосе, и Хёнджун готов биться об заклад, что этот парень абсолютно пуленепробиваем. Кажется, оторви всю ладонь целиком и ему будет все так же насрать. Какой болевой шок, о чем это вы? — Серьёзно, хреново выглядишь. Стоит передохнуть. Хёнджун ерошит волосы, беззвучно усмехаясь. Ещё бы он не выглядел хреново, они с Гаоном торчат в оружейной большую часть ночи, а потом Хёнджун заканчивает начатые тем же утром заметки о новостях внешнего мира, так что… Он спит, конечно, пару часов или около того — это ведь тоже сон, как-никак. Но тёмные круги под глазами вкупе с нездоровой серостью и без того тусклой без солнечных лучей кожи со временем проявляются более явно, чем хотелось бы, и это действительно заставляет Хёнджуна задуматься о лучшей конспирации. Когда-то один из них все же сложит два и два и обо всем догадается. Остаётся лишь надеяться, что Хёнджун в этот момент уже будет недостижимо далеко. — Хэй, ты слушаешь? — Да, извини, я, — мыслями совсем не здесь. — Немного отвлёкся. Повторишь? Хёнджун нарывается. Часто и много. По чистой случайности, он подставляет себя и других бесчисленное число раз до того, как Гониль решает взять ситуацию под контроль и запрещает ему покидать безопасную зону. Хёнджун злится, сжимает кулаки, пытается спорить. Он думает: как тогда я выберусь, но об этом он, конечно, не говорит. Только не вслух. Он не знает, остаётся ли что-то у пилигримов во внешнем мире, кроме друг друга. У него там осталась семья. Настоящая, не кучка самоубийц с безумными планами, а действительно родные ему люди, по зову крови и сердца. Их команда вместе без малого пять лет и представляет собой единый, слаженно работающий организм. Хёнджун с ними долгих полгода и отчаянно мечтает попасть домой — в Вилледор. И даже если он уже стал их неотъемлемой частью, ему все ещё есть, что терять. Они — не то, что он ищет, и никогда не заменят родных. Да, черт побери, он даже имён их не знает! (Вернее, тут же шепчет едкий голосок в голове, его имени, верно? Хёнджун не даёт мерзкой мысли жить.) От заветной мечты его отделяют полчища зомби на дороге домой. Хёнджун кровью и потом упрашивает Гаона начать тренировки, потому что единственный путь назад — через эту самую кровь. Тот соглашается не сразу. Странно, что соглашается вообще. Гаон сам хаотичен до ужаса, совсем не из тех парней, что всегда следуют зову разума и трезво глядят на вещи, но даже чокнутому ясно, что Хёнджун в любой стычке — полное дерьмо. Но Гаон зачем-то все равно за него берётся. Может, что-то знает. Или просто хочет помочь. Не суть. «У него к тебе некая слабость», — однажды роняет Чонсу между делом. Хёнджун протестующе отмахивается, даже если ему отчаянно хочется верить — когда холодные пальцы невзначай задевают ладонь. Когда их колени стучат друг о друга под узким деревянным столом. Когда глаза напротив задерживают взгляд на лице… Гаон думает, что он спит? В этот момент Хёнджуну хочется жить. Быть может, чуточку больше даже, чем от мыслей про Вилледор. Хёнджун не знает, как ему хватает терпения на целых два месяца. Он откровенно плох во всем, что касается физической сферы и не то чтобы он совсем уж хиляк, просто его стезя — интеллект. Все нравоучения летят мимо ушей: для абсолютного нуля его результаты великолепные, с этим не поспоришь. Гаон, правда, спорить не любит. Зато любит невзначай коснуться щеки, очертив скулу, когда опускаешь уставшую голову ему на плечо. Вторая рука непременно оказывается в районе бедра, невесомо мнёт затёкшую после бега мышцу. Хёнджун не уверен, к чему все движется, да и движется ли вообще? Ужас ситуации в том, что он совершенно не помнит первое правило и не особо стремиться вспоминать. (Ужас ситуации зовут «Квак Джисок» и об этом он узнает значительно позже — совершенно при иных обстоятельствах)