Клубника в январе

Клава всегда разная. Она глупо улыбается, склоняет голову вбок, морщится, отчего её забавный нос с горбинкой смеётся небольшими складками на коже. А у Егора всё подлетает внутри и он думает, — ахуеть, докатился. Но он Клаву не любит, вот совсем не любит, просто ему нравится запустить пальцы в короткие белые волосы, осторожно сжать мягкие пряди, льющиеся песком прямо меж пальцев и горячо дыхнуть в приоткрытые губы, пока её тяжёлые веки наконец закрыты и ресницы слегла дрожат от ожидания. Но это потом. Она плачет, и её на удивление хрупкие плечи истерично дрожат, пока ладони с густым переплётом вен закрывают заплаканные глаза и ахуевше размазанную тушь по щекам. Егор её не любит, вообще нет, и намёка не подаст, но он прижимает к груди угловатое тело и пялится в зеркало на принт Бибера с куртки, пока тот ему показывает в отражение фак. Как многозначительно и иронично, но вместо глубоких раздумий Егор тянет Высокову за локоть и ведёт в сторону кухни. Её приходится умыть тёплой водой, затем холодной, — нужно смыть чудовищный окрас и успокоить тремор рук. Там, в огромной кухне, где на подоконнике свежие «Чапман» и зажигалка малинового цвета, Булаткин целует Клаву долго-долго, прямо в губы, с омерзительным причмокиванием на едва заполненное пространство. Третье января. Люди истошно продолжают бухать, в попытке отпраздновать пришедший год. Сегодня Высокова узнала — изменил. И поэтому у неё вырвана добрая половина нарощенных ресниц, потерянный взгляд, как-бы-это-нахуй поэтично-не-звучало и внимательный взор на переписку в телеграмме, где Димочка ласково извиняется за причинённые неудобства и собирает вещи из квартиры. Она до Егора накурилась так, что аж страшно хрипят бронхи, но всё равно стоит у подоконника, давится четвёртой папиросой и дует в открытое окно, а за ним, — метель, — холодная и противная, заметная только при свете фонарей. Булаткин смотрит косо, устало ухватившись пальцами за косяк и шумно вздыхает, наблюдая: зрачок вверх-вниз, а в нём такая пустота, безразличие, гнев — всё вперемешку, но Клава молчит. Странно выжидает чего-то, а Егор уже заебался. Но он терпеливо ждёт, ведь понимает — это такой ритуал, где сначала нужно ещё раз перечитать одно и тоже сообщение, а потом взорваться и бешеным штормом метаться в разные стороны. И ведь она даже не стянула куртку, — Бибер продолжает показывать фак. Раздражает. Хочется скрипеть зубами. А ещё хочется спать, жрать, срать, и пить — новый год как никак, но Высокова — блядь такая — что-то высматривает в телефоне долгие пятнадцать минут и Булаткин наконец двигается. Тапки противно скользят по полу. И не греют нихуя. Ничего не греет. Сейчас бы в Питер, — да вот на работу через неделю, и похуй, что уже ничего ахуительного удовольствие не доставляет. — Что случилось? Давай, скажи какой мудак, кричи на весь мир, что он конченный, бей посуду не-дома и поднимай голову к звёздам, как будто там, где кружит снег, — есть спасение. Но вместо всего этого Клава жалостливо тянет: — Я очень хочу клубнику. Закажи за свой счёт, я потом скину. Обещаю. И Егор задумчиво тянет: ебанулась девчонка совсем. Клубника в январе. Отменная китайская гадость во вкус-вилле за шестьсот рублей. Потому что сейчас январь и мясо с ягодой к праздничному столу звучит как лютый пиздец. Но если женщина хочет — она получит. И думает: лишь бы осталась. Не садилась в такси, не ехала обратно домой — в пустую квартиру — там куча обуви, которые ещё не скоро увезут, и шмотки. И ведь Егор заказывает. Списывается, конечно, не шестьсот, всего четыреста с хером. И ведь Клава ест эту дрянь, — довольно облизывает пальцы, когда по ним стекает сок, болтает ногами, свесив их с подоконника и упирается затылком в холодное стекло за спиной. Теперь Бибер показывает фак кому-то другому. — Слушай.. я не знаю, что там у тебя случилось, отчего ты так хуёво выглядишь, — медленно говорит Булаткин, наблюдая, как Клава проводит языком по большому пальцу и от этого он аж дёргается. — Но поехали в Питер. Билеты на самолёт я оплачу, даже куплю тебе картошку в дьюти фри, но умоляю, поехали. — Почему в Питер? Там же так холодно и скучно, — безжизненно отзывается Высокова, впиваясь зубами в последнюю ягоду, отрывая зелень с макушки. — Зато там классные отели и вид из окна. — Там метель, слякоть и недовольные люди, идущие на работу. — Но там мы чужие. И Клава на мгновение выглядит так, как будто в ней произошло короткое замыкание. Губы задрожали в непонятной эмоции, глаза забегали, а вдох был слишком шумным. Вот её желание, прямо в воздухе витает, можно спокойно вычитывать каждую букву — стать неизвестной в ледяной Москве, укрыться в чьей-либо квартире и поджать колени к груди, сидя в углу. Ведь в пыльном убежище нет никого, даже дьявол не может удобно усесться на плечи, и не грузит голову противными мыслями. Она встаёт с подоконника, выкидывает пластиковый контейнер в мусорку под раковиной и разворачивается, уткнувшись носом чуть ли не в грудь. Она — бедствие. Непонимание по всем фронтам, битый фарфор, жизнью обиженный взрослый-ребенок и глаза у неё как у оленя из Диснея. Она — густая кровь на губах, которую не хочется вытирать — и виноваты даже не испачканные пальцы, — это всё где-то под рёбрами, прямо под дрожащими костями, когда её ледяные пальцы ложатся на живот и давят отросшими ногтями. — Я хочу в Питер. С тобой. В отель. Пялиться на сугробы, людей в шесть утра и небо. А ещё я хочу шоколадное мороженое, прямо в ресторане под номерами. Её слова — омерзительно сладкий крем, только не в уши, а в рот, прямо на язык и зубы. Вкус нравится, послевкусие приятное. Пальцы уже под мятой тканью следуют вверх по груди и царапают там, где татуировки. И сердце колотиться. Дыхание у неё с ароматом коньяка и арбузного дирола, а у него — мятной пасты и имбирного чая. Егор целует первый: спонтанно, мягко и нежно, а Клава цепляется за плечи с резвой силой и шевелит губами грубо, больно, жгуче. Возможно, он мечтал о таких поцелуях, чтобы сделать ещё одну татуировку и написать песню про миллион алых губ на его члене, но сейчас, — не об этом. Высокова так небрежно толкает его на кровать, отчего становится противно, но это лишь мгновение — дальше она садится на ноги и вжимает задницей стояк по ощущениям прямо в матрац. Джастин Бибер остался обиженно лежать на полу в кухне. Она не понимает, что делает, и Булаткин тоже — он тянет толстовку, обхватывает непривычно костлявые рёбра и припадает губами к шее, — Клава издаёт стон, но не привлекательный, — отталкивающий, похожий на жалобное мычание, но в этот момент — плевать. Это не порно — выдавливать протяжное «о» не хочется. Хочется, чтобы она скакала — прямо сейчас, звонко ударяясь бёдрами о его, и царапала красными руками грудь, пытаясь сексуально вытянуть лицо, но от удовольствия и мести она в силах лишь морщиться, опускать голову почти на уровень его живота и биться ягодицами — раз-два, раз-два. Её крик как молотком прямо по башке, — он переворачивается, укладывая на острые лопатки, и разводит ноги на шёлковом одеяле, пока женские ладони цепляются за простыни и сворачивают жгуты. Егор прижимается лбом к шее, и слышит громкий стук сердца, — тела горячо скользят друг по другу, прижимаясь всё ближе, теснее, и кислорода практически не остаётся, но останавливаться не хочется. Она рисует ногтями узоры на спине, лопатках, закидывает ноги на поясницу и кусает плечо. И всё это мутным туманом по голове, песчаной россыпью под руки. Напряжение сдавливает там, где солнечное сплетение, дёргает комок возбуждения и приближает к разрядке внезапного интима. Клава толкает его в плечи, заставляя завалиться рядом. Она вновь сверху, но в этот раз позволяет управлять, склоняется к чужой груди своей словно кошка, изящно выгибая спину, но Егор резко и грубо хватает за бёдра, выбиваясь так, разделяя непривычно-приятное сумасшествие. Его зубы цепляются за ключицу, когда Высокова тянется вперёд, прогибаясь, и передние скользят по груди, а затем цепляются за тонкую золотую цепь — явно, подарок, и теперь хочется натянуть, оставляя багровый след, и долго жевать, пока не наступит долгожданный оргазм. Сейчас бы как некстати подошла ебучая клубника, — далеко мыслит Булаткин и тело охватывает судорога. Клава наклонилась так, чтобы прижаться носом к мокрым волосам, вдохнуть запах пота и секса, а затем показать смачный фак всей Москве.

***

Шестое января. Два чемодана, Домодедово, пальцев дрожащих переплёт — всё почти на отшибе, и они сбегают — так по-детски, не принимая взрослых решений вообще, на дай Господи заработанные деньги и пропуская работу. И Клаве похуй, что Паша грозит разрывом контракта и отсутствием имени. Она тяжело хлопает ресницами (умудрилась же, сука, найти мастера и сделать себе новые) и чешет левую щеку, чуть прижимаясь виском к плечу Егора. А он лишь читает сообщение, где Маша обещает его прибить после Питера, но всё же желает удачного полёта и передаёт Клаве привет. Он на это молчит, отправляет ебливое сердце и убирает телефон в карман штанов. Высокова смотрит своими серыми далеко-далеко, будто сквозь людей и стены, и трётся носом о чужую куртку. Ткань приятно щекочет щёки, и из-за улыбки в уголках глаз появляются лучики — едва заметные, конечно, но всё же они есть, и они показывают, что она — пиздец счастлива. Санкт-Петербург действительно встречает метелью, куда-то спешащими людьми и густо затянутыми тучами над головой. А в отеле есть ресторан, и Клава сразу получает то самое шоколадное мороженое, ест даже не дойдя до номера и ставит полупустой стакан на тумбу, завалившись на жутко мягкую постель. Здесь они целуются сладко-сладко, так чувственно касаясь губами щёк и подбородка, а затем поспешно стягивают одежду. Трахать Высокову оказалось ужасно круто. Она кусала губы, целовала плечи, касалась языком шеи и изредка кусала пульсирующие вены около ключиц. Её мысли были потеряны и разбиты, отчего хотелось касаться лба и оставлять краткие поцелуи. А потом Клава сидела на подоконниках, прилипала носом к стеклу и указывала пальцем, — вон, смотри, толпа подростков наслаждается каникулами, а там белый-белый пёс, его едва можно увидеть на белоснежных сугробах. Она ела всё то же шоколадное мороженое, просила молочные коктейли (чаще всего брала с клубникой, чтоб её) и постоянно ела какие-то сэндвичи. Егор целовал её нежно-нежно в тёплую макушку, улыбался в волосы и тоже прилипал к окну, когда они смотрели на необычайно красивые метели. А потом Клава всё же вытащила его гулять, даже несмотря на то, что в номере итак было ахуенно. Она умоляла прогуляться по Невскому проспекту, захотела съездить в метро и романтично держала за руку, прижавшись носом к его в жутко переполненном вагоне. Булаткин кидал её в сугробы и осторожно целовал в уголок губ, когда нечаянно делал больно, но в эту же секунду был завален в снег. Снежинки царапали лицо, прилипали к ресницам и превращались в забавную кучку на шапке. Но было пиздец как круто. Клава забыла о том, что должно быть плохо, больно и одиноко. Егор увёз её в Питер, где забылись все проблемы и горести. Он, не зная ничего, спас её от битой посуды, разгромленной квартиры и тупого взгляда в телефон на новую фотку в инстаграме бывшего. Нет, он совсем её не любил, и делал всё только по дружбе, — притворялся, что не знал об измене и лечил просто так, прижимая к груди. Он совсем её не любил, но оставляя ещё один поцелуй на до-боли-родных-губах мысленно поклялся никогда-не-подпускать-к-ней-мудаков. Он совсем её не любил, но опять покупал клубнику в январе и открывал пластиковый контейнер, хватая ягоды. Он не любил. И она не любила. Но клубника была вкусная. И она в январе.