не мне тебе об этом говорить

Розария покачивает ногой в такт неизвестной мелодии, туфля на острой шпильке висит на ее большом пальце и грозит вот-вот свалится на деревянный пол. Она мутным взглядом рассматривает вино в бокале, словно не осадок в просвете там углядела, а затерянный смысл своего вступления в церковь. Рози не религиозна от слова совсем, тщеславие грех, чревоугодие и пьянство туда же, это не считая похоти. Кэйя, как-то, словно на зло, насчитал, все смертные пороки у нее одним вечером в баре и ушло у него на это не более пяти минут и одного бокала вина из одуванчиков. Быстро и как-то позорно. Наверное. Розарии откровенно плевать. Она не дитя церкви от слова совсем, она дикарка, преступница, сволочь каких поискать. — Как много загонов, сестра, — у Кэйи шалая пьяная улыбка, что режет на манер его клеймора. Остро и больно. — Не желаете уединиться? Что там про похоть было? Барбатос откровенно смеется над ней, где-то там наверху. Смотрит на ее жалкие попытки быть благочестивой и верной и ухахатывается в голос. Сестра Розария не религиозна… просто иногда приятно погонять эту мысль из угла в угол своей уставшей головы. Альберих тихо скулит под ней, стоит веревкам слишком сильно впиться в смуглую кожу. Ей нравится, как он выглядит лежа под ней и не нравится, как смотрит не на нее. Он видит перед собой кого-то очевидно иного, кого-то и ростом повыше и в плечах шире и с крепким членом в штанах. Увы и ах, архонт обделил последним, но никак не силой и жаждой власти. Тщеславие — грех, Рози. Но не мне тебе об этом говорит. Розария просовывает пальцы под веревку убеждаясь в том, что не будет застоя крови. Она знает, когда необходимо будет их срезать и как долго сможет играться с капитаном кавалерии сейчас. Кэйя разрушенный под ней. Лежит, дышит тяжело, загнанно. Море темно-синих волос волнами расплескались по белоснежным простыням. На койке — узкой и твердой особо нет пространства для маневра. Ножки чересчур громко скрипят по каменному полу. В неясных отблесках огня из камина, виден предательский сочный румянец на чужих щеках. Похоть — грех, сестра. Но не мне тебе об этом говорить. Иногда Розария подвешивает его под потолком. Трудно, неудобно, странно, но смотря на то, какой откровенный кайф ловит Альберих от подобного можно немного постараться. Розария ведет рукой по влажной широкой груди наслаждаясь тихими стонами, она чуть ерзает на узких мужских бедрах, проезжается влажной промежностью по ткани чужих брюк и слушает сбивчивые слова на неродном языке, что срываются с губ Кэйи. — Кончишь без дополнительной стимуляции или хочешь, чтобы я тебя обкатала? — поймать поплывший взгляд синих глаз не просто. Альберих быстро теряет связь с реальностью и обожает растворяется в своих фантазиях, бонусом только факт того, что без разрядки он никогда ее не оставит. По крайней мере его похабный болтливый рот довольно неплохо справляется с подобной задачей. — Знаешь, думаю хоть кто-то из нас двоих должен на чем-то скакать. — Сказал капитан кавалерии без лошади, — посмеиваясь говорит Розария расстегивая пуговицы на чужих штанах. — Не мне читать тебе лекции, но хоть бы белье носи для приличия. С губ Альбериха в очередной раз срывается слово на давно мертвом языке. * Ей нравится то, что между ними. Это не большое светлое чувство, а то немного, что не дает залезть в петлю и сожрать себя живьем. Это то немного, что позволяет мыслить и считать себя человеком, пускай и полностью погрязшем в грехах, но Барбатос свидетель — Рози старается. Кэйя — то немногое, что держит ее на плаву и в строю. Собутыльник, любовник, крепкое мужское плечо рядом. Розария срезает веревки с чужого тела и прячет нож в прикроватной тумбочке, пока Альберих абсолютно нагло лезет обниматься в своем эндорфином приходе. Смотрит слишком шало и точно видит не ее, а кого-то другого. Крепкого, высокого, красноволосого, пропахшего винокурней и святым долгом перед городом. Не ей винить Кэйю в попытке замещения. Не ей судить. Сестра Розария молча прижимает к груди голову капитана и зарывается пальцами в длинные темные-синие волосы мужчины.