dandelion

У мамы Лены вопросов появлялось с каждым днём всё больше. Но знала бы только она, как много лжи в двух только предложениях. Конечно, маме же всегда было всё равно на него, так чего же ей может быть не всё равно сейчас. Долго всё рассказывать, — она уйдет после третьего Серёжиного слова. Бессмысленно всё рассказывать, — а вдруг она пойдет звонить классной и жаловаться. Не хочется, вот просто. Поэтому «всё окей», «да не переживай, это я случайно о стол ударился», «а, это? не знаю откуда» звучало ненормально много раз. Мама ведь никогда не захочет слышать о парне, потому что Серёже нравятся только девочки. Должны. Но челкастого мальчика из параллельного класса не спросили, что он об этом думает, если бы знал, вмазал точно. Да что там, стоит вообще хоть что-то ему сказать или спросить, — успей уклониться, а то его кулак уже летит в твои губы. Серёже и правда нравятся только девочки и одно исключение. И как-то всем абсолютно плевать, что именно это исключение бьет его в своих ботинках массивных, почти каждый день, когда Пешков посещает уроки. Получилась у них своеобразная любовь. Та, которая проявляется грубыми руками на шее, колкими фразами, брошенными в школьном коридоре, подаренными розовыми пластырями, которые выкинули на ближайшей перемене. Воздушными поцелуями, которые Ваня руками размахивает, не дает долететь до губ. Серёженька у Вани такой искренний, любвеобильный и старательный. Ваня у него в эту чушь не верит и знает всю школьную программу, в отличии от Серёжи, который гордится лишь своими познаниями в физике за шестой класс. Знает и то, что ни о каких отношениях речи никогда не шло.

***

— Привет, Ванюш, как тебе спалось? — Бессмертных сегодня выглядел так же, как и всегда — волшебно. Сегодня утро у Серёжи обычное: поздно встал, надел толстовку, которую увидел, и пришел перед самым первым уроком. — Ебало завали, пидор ёбаный, или не больно прилетело вчера? — русому пришлось оторваться от прочтения страницы алгебры, дабы ответить только пришедшему и уже успевшему пристать. — Ты чего так сразу? Знаешь же, больно было, как и всегда, собственно, — но Ваню, как и Серёжу, желание вести беседу не преследовало. Знал бы только, знал бы хоть один его друг. Как же Ваня чертовски устал учиться изо дня в день, корчить улыбку этому кучерявому, потом, конечно, стирать уже с его уст улыбку широкую своими костяшками правой руки. Устал это делать, бить его не сильно хотелось, хотелось просто не видеть улыбки беззаботной, да и злость из себя вытащить заодно. Бессмертных не был бесчеловечной тварью, он понимал и осознавал, что боль Серёжа всё ещё чувствует. Но Ваня ведь тоже не в счастье купается целыми днями. Да, Ване «очень хорошо» на душе, когда Серёжа натурально страхивает себя с ним, пишет и постоянно говорит, какой «Ванечка» хороший и милый. Как же, блять, тошнит от этого Пешкова, знал бы только кто-то.

***

Неровности или ошибки картины всегда можно исправить краской. Идеальных картин никогда не было, просто люди всегда во всем находили красоту. Разные шедевры рисовали: кисточками, шпателями и пальцами. Они старались со всех сил и вкладывали в каждую работу душу, они как родители. В тебя душу вложить не смогли, как и не смогли сделать тебя идеальным и достойным этого мира. На тебя сколько не смотри — видишь одни недостатки, тебя уже никак не справить. Потому что ты — не картина. Ваня учится совершенно прекрасно, всегда на пятерки и ни одной четверки не схватывал, был уже как всю жизнь перфекционистом. И, конечно, все, с кем он учился, это понимали, но с каждым разом он отрицал и грубо накрывал матами каждого, кто сочувствовал ему. Да плевал этот ваш «Ванечка» на сожаления с высокой колокольни. Бессмертных учится только ради себя, хочет быть лучше, чем все, лучше, чем его родители. Он в будущем хочет детей и жену, хочет карьеру хорошую и верных старых друзей. Хочет стабильную классную жизнь и любви хочет, да побольше. Под слова светловолосого он и сам сначала подпёздывал и говорил «ты мой любимый», «красивый», «люблю тебя». Серёжа таки плавился с каждого неровного взгляда Вани по телу, от каждого комплимента и движения рукой по руке. Серёжа Пешков обожал Ваню Бессмертных. Ваня Бессмертных обожал Серёжу Пешкова. Обожал его пинать и оскорблять, любил его подкалывать и «вестись» на его слова. Нравилось подыгрывать и говорить кучу лжи. Было безумно смешно наблюдать за всеми парнями и девушками, которые в коридоре слюни пускали на их заигрывания. Они пищали и скакали вокруг них, целый день бродили и наблюдали. Ваня ненавидел всех людей, ненавидел каждого, кто верил в эту хуйню. Ненавидел и тех, кто им верил. У него было блядско-сильное желание выбить «вот это» из каждого. Из каждого пидора хотелось сделать ебаную колбаску и выкинуть. Проявлять эмоции — ничтожно, плакать — мерзко и очень-очень низко, ты никогда не должен плакать, и тем более у всех на виду. Но Серёжа так мило плакал, так мило вытирал слёзки свои с век и шмыгал носом, что его хотелось обнять и успокоить. После заваленной контрольной он в коридоре на диванчике навзрыд рыдал, пока все остальные проходили мимо, один лишь Ваня остановился, похлопал его по волосам и пошел дальше раздумывать, что делать. «Как себя вести?», «Что я вообще делаю?», «Зачем я это делаю?». Вопросов была гора и больше, но в глубине мозга русый знал все ответы, наружу их не пускал и оставлял себя без них, делая вид, что не знает. Ведь блондин рыдал не потому, что сам завалил конторльную, а потому, что Ваня пообещал дать ответы, а в итоге забыл, сказал те, что помнил из своей, и все ответы оказались неправильными. Серёжу хотел погладить, а потом по лицу проехать локтём, как, блять, мерзко смотреть на эту красную морду щекастую. От одного вида тянуло блевать, и Бессмертных уверен, что все чувствовали то же самое. Хотелось успокоить, а потом пихнуть в спину сгорбленную, окинуть кучей оскорблений. Плачешь — ничтожество, неспособное держать эмоции в себе. Ведь человек не способен не злиться, для человека это — в норме вещей, человеческий фактор, не более, но всё, что заходит за это, — глупость. Пешков сидел над заданиями полвечера, перечитал пол-книги чтобы сдать хотя бы на твердую четверку, понадеялся на Ваню, а что в итоге. Он ему нагло соврал, тот перенервничал из-за непонятных вопросов и слишком короткого урока, который всегда казался ужасно длинным, и не ответил даже на половину вопросов. Слёзы потекли сразу, как только звонок прозвенел, он не смог их остановить и на перемене, ведь тогда Ванину виноватую голову увидел, а тот смотрел с нежностью и с сжатыми кулаками вдоль тела. Стало страшно, как никогда. Это как то самое чувство, когда не убрал в комнате до прихода отца, но ведь всегда знаешь, что тебе прилетит за невыполненное поручение. Ты не смог. Ты не смог даже это сделать. Ты — жалкое ничтожество, неблагодарное, ты не достоин любви. Как не достоин и этого взгляда зелёных глаз в коридоре у своего класса. Серёжа, так-то, не достоин и злого Вани, он не человек, он ебаная машина. В самом мерзком смысле. Блондин заклеивает царапины и синяки от мамы за плохое поведение, за «не такие» отношения с одноклассниками, или, может, его бьют за просто красивые янтарные глазки? Ответа не будет ни-ког-да. Ведь кто же его предоставит ему? Будто Бессмертных намеревается отвечать за свои действия и поступки, будто хочет извиниться и наконец измениться, мыслить по-другому. Нет. Он намерен действовать как хочет, пока не умрет, пока может, он всё делает правильно, действует он чертовски правильно. Забыть поздороваться утром с Ваней — забыть, как себя зовут. Традиция и правило которое Серёжа для себя давным-давно придумал и установил. Перестать бить Серёжу — как забыть, кто ты, кем являешься и где вырос. Тут таких как он положено толкать, обижать и бить ногами под дых. Тут таких нужно бить в пять раз сильнее, чем боксёрскую грушу. И то, русый делает недостаточно. — Хватит ныть, сука, я тебя жизни учу, тварь ты ёбаная, — Ванин взгляд — что-то божественное и снисходящее, особенно когда он возвышается над тобой вот так, властно, будто ты игрушка его. И Серёжа намеревается терпеть всё, лишь всю жизнь видеть русого таким. — Вань, хватит, пожалуйста, мне больно, — намеревается, да, но ноги уже болят, дай бог подняться и не застонать от боли. Но как же он хотел бы стонать под ним… — Фу, блять, педик ты ебаный, по тебе видно всё, не умеешь ты контролировать себя, сучка, — и Ваня не позволит себе не подкольнуть Пешкова лишний раз, поддаться его провокации. Будет играть свою роль до последнего вздоха над ним. — М, Ванюш назови меня так ещё раз… Почему ты себя так ведешь? Я же знаю, что ты хороший. — Нихуя ты не знаешь, Пешков. Ты ебаная тварь и ты заслуживаешь этого. Мне противно, прощай, — и от удара ботинка снова приходиться сжиматься в кучу несвязную, чтобы закрыть лицо от ещё пары ушибов. Серёжа знает, он обязательно когда-то поменяется. Когда-то, может, перестанет вести себя по-ублюдски и показывать «настоящую» жизнь. Бессмертных тянет блевать от вида заплаканных глаз, которые так и молят о пощаде. И Ваня обязательно всё сделает, чтобы на него так не смотрели больше. Обнимет и поцелует, чтоб не обижался. В следующей жизни. А сейчас глаз ему вырвет и перемолет в фарш, чтобы в ладони ему потом эту мешанину сложить, может тогда ныть перестанет. Пешкова тошнит от высокого, «правильного» образа. Он бы и сам ему пару-тройку раз подножку подставил, лишь бы ухмылка слетела навсегда, но пока он — внизу, пока он под его ботинком скрючивается. Точно бы ударил, прямо в эту же ухмылку, а затем и его дружку, чтобы не смеялся над ним. В следующей жизни точно. Пока он будет терпеть и слезливо молить о пощаде, чтобы не больно было, как в прошлый раз.

***

— Фу, блять, как они меня заебали уже, — русый полулежал на парте с жалостным взглядом, но внутри был до дрожащих рук злой. С последних сил жаловался приятелю по парте. — Сань, ну ты бы, блять, только знал. — Ага, ага, знаю я всю эту тему, я же каждый раз возле тебя кручусь, — светловолосый сидел на парте и с пренебрежением смотрел на макушку Вани, — ты прикинь! Меня тоже теперь к тебе притрахивают! Ну ты просто прикинь, блять, — по Петрову видно, что брезгливый, и ему тоже всё это далеко не нравится. Пока второй урок не начался, было время поплеваться ядом в других хуесосов, причем буквально хуесосов. Серёжа же прям слезливо молвил о том, «как бы сладко отсосал ему», Бессмертных нихуево передёргивало, но он терпел и подыгрывал. Чувствовать эмоции людей он умел очень хорошо, но читать действия и причины этих действий пока не научился. Вот и был уверен на все сто процентов, что это шутки, что просто приколы пацанские.

***

Ты такой милый, как одуванчик. Ты такой же светлый. Когда все видят одуванчики в поле, то сразу бегут срывать и плести из них венки. Одуванчики сначала расцветают желтенькими, а через время закрываются, чтобы распуститься снова, — но на этот раз белыми и пушистыми. Они цветут на полях и возле тропинок, растут около асфальта, а бывает и сквозь него, пробиваются через трещины и украшают своей красотой сухие трассы. Но ты не цветок никак. Ты не расцветаешь, ты начинаешь засыхать, даже не до конца открыв свою сердцевину. С тебя разве что венки для надгробий плести и класть за упокой. Никто бы не хотел такой венок видеть, даже после смерти. Хоть ты не расцветаешь белым, но тоже сдуваешься от порыва ветра, тебя срывать не нужно, сам упадешь. Ты не цветешь на красивых обширных полях или возле тропинок. Ты — расстешь где-то за городом, там, где когда-то была кровавая бойня. Ты — просто дешёвая пародия на ликорис. Ты откроешься на второй день после того, как вся эта кровь впитается в грунт. Ты откроешься тогда, когда все забудут, что многие полегли, полегли, чтобы ты расцвел и радовал своей милостью. Мерзость.

***

Будни Серёжи — цикличность, одно и то же, повтор. Будни Серёжи заключаются не в «проживании» чувств, эмоций и прошлого, а в тупой жизни, сразу в двух смыслах. Тупая — самая бестолковая и бесполезная. Тупая — как лезвие. Он об нее даже порезаться не может. Все с каждым разом ближе шеей прижимается, когда подносят. Серёжина жизнь — это про невзаимную любовь, синяки на рёбрах, ногти в глотку и всевозможные крики, — они не выходят из головы. Они просто висят, болтают на высоких нотах, из уха в ухо летают, над головой порхают и в лицо лезут. Но с ними, сука, легче. С ними он не слышит всех остальных криков, ни один свой внутренний не перекричит. Он вслушивается в каждое слово, хоть набатом и звучит каждый раз одно и то же. Почему Ваня такой? Потому что весело плясать под чужую дудку, весело быть его «возлюбленным», весело с ним время проводить на том самом диванчике у класса. Но что бы Ваня не делал, он не забудет свою сущностью, сколько бы он не смеялся с наитупейших шуток Пешкова, он все ещё остаётся тем парнем, что пинает его, пока никто не видит. Это тоже своего рода забава. Он как родитель, вот только Ваня эту роль сыграет в сто раз лучше, чем его настоящие родители, хоть и делает почти идентично то же самое, что и они. Ваня в него душу и мозги пытается вложить, у них этого сделать не вышло. Это неправильно — Ваня и сразу тех пацанов, которые это твердят и палят из-за щели в школьный туалет, тоже вместе с Пешковым бы поучил жизни, но никто не достоин его рук худых и ног в дорогих берцах. — Ничего неправильно нет в вашей клятой и богом забытой жизни, катитесь нахуй отсюда, пока я и вас рядом с ним не положил, — указывал на блондина, что спиной упирался о батарею под окном, выходившим на школьный двор. А тех ребят уже и след простыл, Саша мерзким смехом заливался и челку свою, всегда некрасиво лежащую, поправлял. Ваня был точно уверен, ничего правильного и неправильного не существует, если так сказал кто-то, точно не значит, что всё именно так. Правильно — кормить уличных котов, слушать родителей, переводить немощных бабок через дорогу, не грубить никому. Неправильно — учиться на двойки, курить в подростковом возрасте, сутками сидеть у компьютера, топтать цветы на школьной клумбе. Да. А ещё неправильно заводить детей, когда у вас двоих зарплата двадцать тысяч в месяц, неправильно бить и угрожать ребенку тем, что выкинешь его игрушки, если он не перепишет эти пять страниц тетрадки, неправильно занижать оценки тем, кто упорно учится, неправильно изменять своим женам, с которыми ты более пяти лет вместе, но ведь та молоденькая такая сексуальная была. Для общества это норма. Нет? Но почему же все так часто это делают? Почему из-за ваших ошибок и проебов откровенно страдают другие? Почему вы не смогли воспитать себя за тридцать пять лет жизни и пытаетесь воспитать ребенка правильно? Что, к черту, для вас правильно? Ваня так заботится, через боль и унижения перед другом своим, показывает, что будет, если он себя так будет вести и дальше. Возможно, в следующей жизни они были бы друзьями. Возможно, Ваня не взялся его «воспитывать», даже, может, не был таким, какой есть. Точно не был бы. Но зачем думать о том, что никогда не случится, пока под боком, возле качели, сидит Пешков, что штаны подкатывает и собирается заклеивать ссадины над костяшкой. Зачем сожалеть, если уже сделано не в последний раз, Ваня всё ещё тот, кто завтра будет пинать Серёжу, будет заставлять его очень глубоко дышать и смывать кровь с губ над раковиной в собственной ванной. Ничего, всё когда-то закончится.