Feint / Уловка

      За несколько секунд до того, как Гермиона слышит его у своей входной двери, охранные чары начинают мерцать и дрожать. Он поворачивает ручку и обнаруживает, что дверь заперта. Мгновения спустя тяжёлый кулак ударяется о твёрдое дерево.       И всё это она с радостью игнорирует.       Гермиона не двигается со своего места в кабинете, а на письменном столе перед ней разбросаны книги. Она не отвечает ни на приглушённый голос, выкрикивающий её имя, ни на последующий настойчивый стук. Он больше не довольствуется вежливым постукиванием, и нет никаких сомнений, что он хочет войти.       В глазах начинает мутнеть от усердного изучения страницы, а слова превращаются в странные и неразборчивые чернильные линии. Гермиона хватает перо и продолжает работу, конспектируя нужные ей разделы. Её внимание снова переключается на необходимую информацию, и она делает пометки о кровных проклятиях. О неблагоприятных эффектах от зелий и сглаза. О сопутствующих симптомах, наблюдаемых в амбулаторных условиях. Дело, которое ей поручили в клинике, требует её участия больше, чем он.       Шум его гнева становится фоновым, но только когда стихает совсем, девушка чувствует неладное. Приглушённое ощущение её защитных барьеров постепенно исчезает, оставляя после себя холодное осознание.       Она протяжно выдыхает и понимает, что последует дальше. Раздаются тяжёлые шаги, по полу волочатся ботинки — он вошёл внутрь.       Ей не нужно оборачиваться, чтобы увидеть его худощавое тело в дверном проёме её кабинета. Она чувствует его приближение так, как бывает только при неудачном применении магии. Её магии, вплетённой в его кожу, текущей по его венам. Странность, на изучение которой у неё пока нет ни времени, ни сил. Только этим можно объяснить, как легко она может чувствовать его, как её тело так сильно созвучно с его телом. Вот почему сегодня она оставила дверь запертой, а не настежь распахнутой.       Гермиона потеряла счёт тому, сколько раз она исцеляла его за последние два года. В некоторые выходные дни — несколько ночей подряд. В другие — нерегулярно, с промежутками между его визитами. Однако в последнее время он всё чаще и чаще пропадает из поля зрения.       Но он всегда приходил к ней, и теперь она вынуждена расплачиваться за это.       — Грейнджер… — тянет он. Неудивительно, что она растеряла всю оставшуюся концентрацию. Как хлипкие ниточки, он перерезал всё одним словом.       Тем не менее, она продолжает притворяться и записывает на пергаменте строчку бессмысленных слов, которые позже придётся стереть.       — Уходи, Малфой. У меня нет времени на тебя сегодня.       — У меня есть для тебя работа. — В его тоне сквозит веселье.       Насмешливо улыбнувшись, она откладывает перо и бросает на него хмурый взгляд.       — В городе полно других целителей. Иди и поищи кого-нибудь из них.       Драко Малфой, несмотря на все свои недостатки, выглядит поистине уверенно, стоя в её доме. Избитый, в синяках и кровоподтёках, он производит впечатление человека, подвергшегося нападению. В каком-то смысле она полагает, что так оно и есть, и провожает взглядом капли его крови, стекающие на пол. Смутно вспоминая те дни, когда её считали чистейшей. Особенной. Девушка не уверена, что теперь это важно кому-то, кроме неё.       Он одаривает её вялой, измученной улыбкой, не обращая внимания на её гнев. Кровь окрасила его губы, обрамляя ровные белые зубы. Его волосы собраны в пучок, а тонкие пряди беспорядочно спадают на лоб.       — Никто из них не касается так, как ты.       — Правда? — Она закатывает глаза и возвращается к своей работе, игнорируя спазм, подступающий к горлу. — Тогда мои услуги должны быть бесценны, судя по твоим словам.       — Пыль и паутина на моих счетах в Гринготтсе утверждают обратное, уверяю тебя.       Но он не уходит. Наоборот, Малфой подходит ближе, и с каждым шагом она не может не проанализировать то, что открывается её взору.       От его тела исходит тепло и резкий запах крови наряду с чем-то травяным.       Его собственное зелье для восполнения крови. Значит, он явился подготовленным. Значит, его ленивые шаги и вялая улыбка не вызваны потерей крови. От боли и усталости, возможно, но определённо от чего-то большего.       Она чувствует блеклые нотки антисептика — маггловского?       Сердце Гермионы начинает колотиться, лёгкие трепыхания сменяются сильными ударами. Подозрительность и нервозность заглушают её раздражение. Адреналин берёт верх, вытесняя все остальные реакции. Она сосредотачивается на нём. Цепляется за него, как за оружие. Она владеет им в совершенстве.       — Хватит притворяться, что я нужна тебе для того, чтобы замазать синяки. Несмотря на все твои домыслы, я не твой личный целитель. — Сегодня ему не так больно, но он хочет, чтобы она так думала.       — Так вот оно что, значит? Ты пытаешься строить из себя недотрогу, потому что боишься? — спрашивает Малфой у неё из-за спины, проводя пальцем по швам её джемпера. Он следует по линии от плеча к шее, слегка поглаживая мягкую, чувствительную кожу чуть выше воротника. — Боже мой, Грейнджер, как ты завралась…       Она движется так быстро, что он запинается в своих словах, а кончик её волшебной палочки прижимается к впадине его горла. Гермиона пресекает их прежде, чем они успевают всплыть на поверхность на предательской глади его языка.       Она покончила с этим. С их игрой. С ним.       — С меня хватит, — шипит она, приподнимаясь на носочки, чтобы заглянуть ему в глаза. Его радужки чернеют, заглушая серый цвет, и остаются лишь серебристые крупинки. — Убирайся из моего дома.       — Нет.       Малфой поднимает подбородок, демонстрируя ей синяки и порезы на шее и челюсти. Под кожей растекается кровь, образуя призрачный отпечаток костяшек пальцев, причём больших. Небрежно вытертые кровавые следы. Но вблизи она больше всего обращает внимание на тени вокруг его глаз. У неё точно такие же.       — Ты, должно быть, проиграл сегодня, если до сих пор жаждешь драки. — Гермиона сильнее прижимает свою палочку к его шее, пропуская слабый поток магии через свои пальцы в его кожу. Позволяя ему почувствовать её гнев, раздражение, ярость. На него, на ситуацию, в которую он их поставил, на её чувства, которые ненароком пробудил в ней.       Она никогда не хотела этого. Никогда не просила об этом. И всё же, эта новая версия Малфоя по-прежнему берёт, берёт и берёт, как и прежняя в детстве.       С того момента, как она нашла его лежащим в тёмном, грязном переулке возле своей квартиры, с таким опухшим лицом, что он был почти неузнаваем, она не смогла оставить его одного. Гермиона думала, что поступает правильно — помогает раненым, ухаживает за пострадавшими, следует зову целителя, — но единственное, чего ей удалось добиться, — упасть в скверну вместе с ним.       — Всё кончено, Малфой, — говорит она ему, проталкивая каждую каплю убеждённости в своём теле через горло, пока каждый слог не ощущается плотным, как свинцовый груз. Он опускается в её живот вместе с желанием, которое тянет её на несколько шагов ближе. Настолько близко, что грудная клетка Драко прижимается к её груди, а их дыхание идеально синхронизируется.       Он раздет до пояса, рубашка чудесным образом исчезла, обнажив порезы, рассекающие старые и новые шрамы. По рёбрам и ключицам расплываются синяки, а под поверхностью кожи проступает кровь — целая карта ранений. Часть её души жаждет провести костяшками пальцев по каждой отметине, проникнуть в него, пока он не почувствует себя таким же поражённым, как и она.       Пока он не испытает ту же боль, с которой она уже смирилась.       Если не шок, не ужас, не отвращение… то беспокойство. Страх. Тревогу. Как бы плохо ни было, когда он появляется, бесконечно хуже, когда его нет. Потому что он может погибнуть и исчезнуть навсегда. Варварская природа боёв унесла не одну жизнь, и что бы Малфой ни думал, его жизнь не столь ценна, чтобы её пощадили.       И всё же…       — Неправда, — медленно улыбаясь, произносит он, скользя языком по краям зубов и стирая остатки крови с нижней губы. Ему нет никакого дела до её предупреждения, вдавленного в его яремную вену. Он уже прошёл через худшее, и им обоим это известно. Самая большая разница в том, что это не причиняет такой боли, когда всё происходит добровольно. — Это никогда не закончится.       Она давно гадает, нравится ли ему это. Привлекает ли. Или существует нечто большее. Наконец, она спрашивает.       — Тогда скажи мне, почему. — Этот вопрос месяцами дремал в её груди, похороненный так глубоко, что превратился в настоятельную просьбу. Поначалу она не хотела признаваться в себе, но с каждым днём, проведённым в притворном безразличии, вопрос прорастал и становился всё значительнее.       Пальцы Малфоя обхватывают её палочку, заставляя опустить ту ниже, и Гермиона опускает руку. Пальцы ослабевают, и палочка падает на забытые конспекты. Он подаётся вперёд, прижимаясь к ней всем телом и отталкивая к столу, и ухмыляется глупее, когда она отшатывается от его дерзости. Деревянный край упирается ей в бёдра, и он предпринимает следующий шаг, вынуждая её забраться на столешницу и занимая освободившееся пространство между её ногами. Его послание ясно: она может обогнуть его, чтобы выбраться, или впустить.       На самом деле это не выбор. Не такой, как ей хотелось бы. У неё никогда его не было.       — Почему что? — Он поднимает брови и наклоняется, кладя костяшки пальцев по обе стороны от неё, прямо поверх её записей. Если её бессмысленные каракули ещё не испортили их, то пятна крови точно испортят.       Он понимает, что к чему. Так же, как она уже знает гораздо больше деталей о боях, чем он с ней поделился. Во время длительных периодов, когда она не знала, жив он или мёртв, она потакала своему любопытству. Оно привело её прямиком в подполье Лондона, где ведьмы и волшебники дерутся ночь за ночью за обладание тем, чего они желают больше всего. За деньги. Репутацию. Или, в случае Малфоя, искупление.       Почему ты продолжаешь это делать? Почему ты продолжаешь возвращаться ко мне?       — Почему ты не остановишься?       Перестань драться. Перестань появляться в моём доме. Либо. То и другое. Она так многого не знает, но предпочла бы знать, и так много делает, но предпочла бы избежать этого.       Существует два вида боёв. С палочками и без. Она знает, основываясь только на его регулярных травмах, что Малфой предпочитает сражаться руками. Нелепый способ строить будущее из обломков своего прошлого, но он никогда не спрашивал её мнения. Лишь то, что она лечила его, снова и снова. Но теперь ей это надоело. Надоело заделывать его трещины и изломы, поддерживать в нём целостность, чтобы он снова мог сломаться. Единственное, чего ей удалось добиться, — вобрать его травмы в себя, чувствуя, как каждая из них проникает в её душу с каждым взмахом волшебной палочки.       В какой-то момент за последние два года, в тишине её кухни, в темноте ночи, Малфой превратился из врага в кого-то совершенно другого. Кого-то, кого она не хочет называть и никогда не желала бы рядом с собой.       — Ты была права, — признаёт он, и она чувствует, как каждый слог скользит по её губам. Ей требуется вся сила воли, чтобы не податься вперёд или не уползти. Вместо этого она застывает на месте. Его слова — не совсем поцелуй, а лишь подобие. — Я ищу драки. И искал. Уже много лет.       Её брови нахмуриваются.       — И я уже сказала тебе — мне надоело латать тебя.       Он слегка посмеивается, качая головой. С каждой секундой в её теле разгорается жар, желание заняться его синяками вступает в борьбу с намерением заставить его ощутить всю тяжесть полученных травм. Наряду с тем и другим, какая-то часть её существа мечтает обхватить его руками. Утешить себя не отстранённым и не лечебным прикосновением.       — Нет, Грейнджер. С тобой.       С ней? Ищет…       — Вот оно, — размышляет он. — Тебе понадобилось немного времени, чтобы наверстать упущенное, не так ли?       Она ударяет его ладонями по груди, отталкивая назад. В ответ он ловит её за запястья и притягивает ближе, прямо к себе. Её ноги обвивают его бёдра, и она чувствует твёрдую линию его тела с каждым приливом крови в венах.       — Я не собираюсь с тобой бороться, — твердит Гермиона, пытаясь отстраниться, но он не отпускает её. Она застывает в тисках. — Я должна была позволить тебе сгнить в том переулке. Мне не следовало позволять тебе думать, что мне не всё равно.       Ложь обжигает, кислотой закрадываясь в горло и расцветая на языке. Если так пойдёт и дальше, то к концу ночи вся правда вырвется наружу. Но такова её тактика, её стиль — она покончила с отстаиванием права на жизнь с голыми кулаками и разгневанным сердцем. Она оставила эту часть себя позади много лет назад, и теперь ей хочется безопасности и надёжности вещей, которые она знает и может держать в руках. Он никогда не изменится и неоднократно доказывал это.       Малфой опускает голову, зарываясь лицом в её кудри, так что его нос касается её уха. Когда он медленно вдыхает, она вздрагивает.       — Я не думаю, что тебе всё равно. Я знаю, что не всё равно.       Они близки, как никогда прежде, и всё же она ни разу не чувствовала себя так далеко от него. Даже в те ночи, когда ей приходилось левитировать его в дом и осторожно снимать с него одежду, чтобы залечить раны, чувство одиночества не покидало её до тех пор, пока он не исчезал. Теперь оно витает над ней, как постоянная пелена, плащ, от которого она не в силах избавиться.       — Ты не знаешь меня настолько хорошо, чтобы судить, что я испытываю.       О них никто не знает. Никто не знает, что он приходит к ней, когда весь избитый и едва дышащий, доверяя ей и только ей, чтобы починить то, что он сломал. Никто не видит того, что видит она — гордость, вытравленную на его измученных чертах, обнажённую уязвимость, сопровождающую его боль, доверие, которое он испытывает, когда его тело расслабляется рядом с её. День, когда она поняла, как хорошо они подходят друг другу, стал худшим днём в её жизни.       — Ты удивишься, но я всё понял, даже несмотря на несколько сотрясений мозга.       — Отпусти меня, — требует она. Даже когда её запястья скованы его руками, она прижимается к его груди. Девушка упирается кулаками в пятнистый, опухший участок рядом с его грудиной.       — Я не могу. — Малфой вздрагивает, его голос напрягается от боли, когда она сопротивляется. Он прижимается лбом к её лбу, переводя дыхание, и смотрит прямо ей в глаза, произнося следующее. — Потому что ты даже не понимаешь, что именно ты держишь меня на крючке.       Между ними всё замирает, а сквозь её мышцы и кости пробивается напряжение.       — Нет. — Она качает головой, неверие стремительно уничтожает любую надежду, зародившуюся в пустоте между её лёгкими. Загнанная в тупик, она не хочет рисковать верой. — Ты расстроен, потому что я больше не хочу тебя лечить. Одна и та же эгоистичная история, ночь за ночью. Ты не хочешь рисковать, если тебя арестуют…       — Ты спросила меня почему, — перебивает Малфой.       Отстранившись настолько, чтобы приподнять подбородок, она бросает ему вызов.       — И?       — Ну, у меня есть свой собственный вопрос: Почему ты не спросила? — Он старается произносить слова медленно, выделяя каждое слово языком, касающимся краев губ и зубов. Чтобы убедиться, что она слышит каждое из них, произносимое на расстоянии всего лишь миллиметра.       С каждым вдохом в ней нарастают ярость и желание. Абсурдный вопрос, поставленный так, словно они живут в другой реальности, где у неё есть право на подобное. И тем не менее, она не в силах отрицать привлекательность вопроса. Не может притвориться, что не хочет его, не мечтает о нём, не ненавидит всеми фибрами своего существа.       — По-моему, тебе нужен более специализированный уход. Видимо, я недостаточно хорошо поработала над предотвращением отёка мозга после всех этих ударов, если ты считаешь, что это уместный вопрос.       Малфой опускает её руки, берёт за подбородок и захватывает её волосы. Удерживая её на месте, он отступает на расстояние, которое она недавно требовала.       — Спроси меня.       Гермиона сглатывает, едва касаясь края его руки. Невидимая петля, сотканная из чувства самосохранения, затягивается вокруг её горла, и он, должно быть, тоже это чувствует.       Она едва слышно шепчет.       — Может, хватит?       Не совсем то же самое. Между его словами и сказанными ею лежит разница, и они оба это понимают.       — Ради тебя я остановлюсь, — говорит он.       — Я готов на всё, — слышит она.       Пока Гермиона находится в оцепенении, оценивая и воспроизводя его выпад, его общий подход… Драко целует её. Прижимается губами к её губам, словно скрепляя обещание. Поцелуй мягкий и нежный, прямо противоположный его образу мужчины. С окровавленными, разбитыми костяшками пальцев, прижатыми к её челюсти, и треснувшими рёбрами, которые зеркально отражаются на её собственных целых рёбрах. Он неспешно уговаривает её, и хотя на его губах металлический привкус крови, для неё это всё то, что она никогда не позволяла себе представить.       Гермиона поддалась на уловку и не заметила его приближения.       Именно она открывает рот для поцелуя, затягивая его всё дальше. Она притягивает его ближе за петли брюк, впивается ногтями в его кожу и наслаждается глубинным стоном, который эхом вырывается из его груди. Ей плевать, что ему больно, потому что не в этом ли суть? Они оба причиняли друг другу боль на протяжении долгого времени.       Поцелуй становится глубже, языки переплетаются, зубы клацают. Когда она покусывает его порезанную губу, он шипит от боли, а затем отвечает ей взаимностью. Его рука скользит от её подбородка к горлу, к волосам у основания шеи, и он зажимает пряди между пальцами.       На вкус он как кровь, и она не в состоянии остановиться. Потребность проникает в её грудь и брюшную полость, пока не возникает ощущение, что она вот-вот задохнётся. Желание заполняет всё тело, занимая своё законное место. Отвергнутое так долго, оно требует своего.       Малфой, должно быть, страдает от того же недуга: он использует свою хватку, чтобы откинуть её голову назад, пока не получает необходимый ему доступ. Он крепко целует её, скользя по губам, пробуя на вкус. Её руки оставляют его тело и рвут на ней одежду, разрывая поцелуй лишь для того, чтобы стянуть ткань через голову. Он помогает без единого слова — чудо, что он отвлёкся настолько, что перестал говорить и дразнить, и только после того, как её трусики сползают по бёдрам, к ней возвращается здравый смысл.       В списке её дел раздевание должно быть последним. Оно должно находиться ниже более зрелых, разумных задач, таких как лечение его ран и обсуждение того, что «прекращение» действительно означает для них обоих. Но пока она размышляет, с каждым вдохом прорываясь сквозь туман возбуждения, то понимает, что это последнее, чем она хочет заниматься.       Последние два года Грейнджер обдумывала каждую встречу с Малфоем. Она испытывала угрызения совести и думала, стоит ли ему помогать. Даже если он не заслуживал спасения, только после того, как прояснилась глубина её чувств, она была готова сделать всё необходимое, чтобы защитить себя.       И сегодня она не станет защищаться. Она помогает ему расстегнуть брюки и стягивает их с бёдер, пока он целует чувствительное место под её ухом и наслаждается созерцанием их кожи. Его кожа покрыта шрамами и бледна, её — нежная и веснушчатая. Всё остальное придёт позже — после.       Малфой поглаживает себя, обхватывая рукой член, и одновременно наблюдает за ней. Под её задницей валяются учебники и пергамент, и неужели раньше она так боялась их испортить? Она подожгла бы их, если бы они встали между ними.       Её захлестывает волна жара от желания в его взгляде, и она следит за ним, как он следит за ней. Его глаза пробегают по её фигуре, останавливаясь на груди, которую она пощипывает за соски, затем опускаются к аккуратно подстриженным волосам между ног. Она видела его тело столько раз, что уже сбилась со счёта — в процессе лечения редко бывает место скромности, — но впервые она смотрела по-настоящему. Видела всего мужчину целиком, а не по частям.       За годы, прошедшие после войны, он возмужал, превратив своё тело в машину из мышц и костей. Девушка различает несколько шрамов, а некоторые не узнаёт, и все они разных оттенков розового, белого и фиолетового на фоне его алебастровой кожи.       Когда он оказывается между её ног, промежность уже ноет. Но прежде чем двинуться, он снова берёт её за подбородок.       — Я расскажу тебе, почему. — Он входит в неё медленно, с мучительным растяжением, сопровождающим его слова. Уронив голову на основание его горла, она задерживает дыхание, пока он не закончит. — Потому что это был единственный способ, которым я мог оправдать своё возвращение к тебе.       Гермиона вскрикивает, когда он толкается до конца, и прикусывает губу, чтобы заглушить звук. Но как только стон вырывается наружу, она понимает, что уже слишком поздно. Она поднимает глаза, успевая заметить, как его взгляд приобретает тот же оттенок удовлетворения, что и раньше, когда он приходил к ней после особенно упорной победы.       До этого момента всё прочее представлялось лишь разогревом. Сегодня вечером — его чемпионский бой.       Раздвинув ноги шире, она сдвигает бёдра, чтобы принять его глубже. Каждый толчок становится длиннее, плавнее, по мере того, как он соединяет их тела. Его пальцы впиваются в её бедра, пока он овладевает ею, а челюсть сжимается в суровую линию, когда он полностью сосредотачивается на ней и на близости.       В области живота поднимается жар, и Гермиона становится всё более влажной. От удовольствия у неё по позвоночнику пробегают мурашки, и она выгибается навстречу его толчкам. Стол под ней трясётся, ударяясь о стену, и она откидывается назад, чтобы открыть себя ещё больше. Ей хватает пространства, чтобы протиснуться между ними, пальцами жадно нащупывая набухший клитор.       Прикосновение к нему посылает ударную волну ощущений по нервным окончаниям, и всё её тело содрогается.       — Нетерпеливая ведьма, — поддразнивает Малфой, отталкивая её руку и быстро заменяя своей. — Выгни спину.       Она слушается, и он наклоняется к ней, чтобы покрыть поцелуями её грудь. Соски наливаются кровью, пока он награждает их своим вниманием. Он трогает, целует и трахает её одновременно, и все его движения нацелены на то, чтобы довести её до самого края. Она чувствует, как быстро приближается оргазм, как в её центре нарастает кульминация. Она так долго хотела его, так упорно отрицала, что теперь всё полностью вышло из-под её контроля. Его пальцы покрыты мозолями, что дарят ей грубые прикосновения, и она на пределе. Каждое касание доставляет ей удовольствие, поднимая её всё выше и выше.       — Я не могу… — Она трясёт головой, бессильная перед ощущениями, поглощающими её. Когда его зубы касаются её соска, она стонет. — Ещё нет. Ещё нет.       Она не позволит себе сорваться первой. Только не снова.       Он вскидывает голову, и в его глазах появляется опасный блеск. Его прикосновения становятся слабее, а резкие круги вокруг её клитора сменяются нежными касаниями. Их достаточно, чтобы вызвать спазмы в её влагалище, чтобы унять бешеное наслаждение в её жилах.       Ей хорошо. Очень хорошо.       Малфой целует её так же, как и прикасается к ней, смягчаясь до нежного скольжения губ по её коже. Он прокладывает дорожку от одной груди к другой, а затем оставляет их в покое, переключая своё внимание на другие части тела. Лёгкие, как перышко, поцелуи следуют от ключицы к ключице, вверх по шее и снова вниз. Он огибает раковину её уха и прикасается к мягкой, чувствительной мочке. Хотя она напрягается, он не щиплет, не кусает и не сосёт. Даже его толчки замедляются до вялого темпа, он глубоко проникает в её тело, а затем снова отстраняется.       Разочарование нарастает, а удовольствие кипит, держа её на грани. Гермиона вцепляется в его плечи, царапая ногтями, пока не осознаёт, что к его следам добавятся и её собственные. Оставляя частички себя, чтобы ни случилось.       Малфой прижимается к ней, подаваясь корпусом вперёд.       Она снова царапает его, и его губы находят её губы. Этот поцелуй жёстче, глубже. Она снова впивается в него ногтями, а он оттягивает её нижнюю губу в ответ.       Снова и снова.       Проделывая подобное множество раз, она прекрасно понимает, что за последствия придётся отвечать ей, но не может заставить себя переживать. Не тогда, когда он впадает в такое же неистовство, как и она, а от резких движений их тел книги и бумаги летят на пол. Чашка с перьями падает в тот же момент, когда он опрокидывает её на спину, двигаясь так, что она оказывается распростёртой на столешнице.       Малфой расставляет её ноги так, что одно колено оказывается на его локте, а вторая лодыжка упирается в плечо. Он меняет угол толчков, и теперь его член входит глубже. Он ласкает ту точку в её центре, которая вспыхивает с каждым проникновением, до полного воспламенения нервов. Это почти невыносимо, и с каждым разом она вскрикивает.       — Мне не важно, остановишься ли ты, — признаётся Гермиона, теряясь во всех чувствах, возникающих между ними. Её спина выгибается дугой, когда он снова прикасается к её клитору. — Лишь бы ты возвращался ко мне.       Она раскрывает глаза, чтобы увидеть его наглую улыбку.       — Я ведь ещё не остановился, правда?       Драко не остановился. Он забыл все ночи, когда исчезал и не появлялся, а она ждала его. О рассветах, которые она наблюдала, ожидая, застыв в раздумьях, не умер ли он в каком-нибудь чужом переулке. Дело не в борьбе. У него есть свои причины, и она их уважает. Но чего она не хочет и не может принять, так это расстояния.       Лёжа под ним, она начинает хныкать от нахлынувших ощущений. Ей кажется, что чем дольше это продолжается, тем больше она обнажает себя и свои чувства перед ним. Все те трещины, которые он оставил в её сердце за последние два года, сделали её хрупкой.       — Нет.       Его темп начинает ускоряться, то ли от разочарования, то ли от потребности, то ли от того и другого, и это разжигает её собственный огонь.       — Ты бы позволила мне? — спрашивает он, тяжело дыша. Его грудная клетка покраснела, и она сосредотачивается на этом, а не на суровом взгляде его глаз. — Ты бы позволила мне быть здесь, если бы я не нуждался в тебе?       Нет. Да. Может быть. Раньше? Сейчас? Ответы слишком разнятся, чтобы разобраться.       — Ради тебя? — Она изо всех сил пытается сдержаться, а первые нити оргазма снова начинают овладевать ею. — Непременно.       Когда её бёдра начинают дрожать, мышцы сотрясаются от усилий сдержаться, она понимает, что проиграла и ему.       — Да, позволю! — кричит она, ударяясь головой о твёрдую поверхность стола. Её ладони цепляются за его бёдра, зажимает его запястье между её ног. Она держится изо всех сил, чтобы не разбиться окончательно. — Только не останавливайся, не останавливайся, пожалуйста.       Она разрушается. Наслаждение разбивается о её берега, и она больше не может сопротивляться. Оно захватывает её, поток ощущений затопляет организм и чувства, пока не остаётся одна пустота. Оргазм зарождается глубоко в её центре и распространяется вниз, по бёдрам, вверх и в позвоночник. Покалывает, искрится и вспыхивает, и только спустя несколько мгновений, когда всё утихает, она замечает, что Малфой опустил её ноги и навалился на неё сверху.       Опираясь на локти, он навис над ней, и на его лице застыло такое выражение, какого она раньше не видела. Из всех его взглядов, которые она изучила за эти годы, этот — новый. Горячность. Нет…       Победа.       И когда её ногти впиваются в его плечи, а ноги обхватывают его бёдра, он переступает через край. Она не отпускает его — отказывается с такой же решимостью и преданностью, которые только что наблюдала в его глазах, — и целует его, когда её имя срывается с его губ.       — Блять, Грейнджер…       Всё её тело сжимается вокруг него, а его член пульсирует глубоко в её лоне. Он пульсирует в том же темпе, что и её сердце, и только после этого она испускает затаённый вздох, о котором не подозревала. Гермиона целует его долго и медленно, слепо потянувшись в сторону, чтобы найти и поднять свою палочку. Она медленно проводит ею по его коже.       Гермиона исцеляет его, шепча заклинания в их поцелуе и на его губах. Из её легких в его, она позволяет магии течь между ними. Это происходит не в первый раз, и она успокаивается, зная и будучи уверенной, что не в последний.       К тому времени, как она закончила, их тела остыли. Малфой по-прежнему возвышается над ней, слегка поглаживая её по щеке, пока она заканчивает свою работу. Терпеливо ждёт. Больше не борясь.       — Останься на ночь, — просит его Гермиона.       Губы Малфоя, полностью исцелённые, приподнимаются в ухмылке. До этого они выглядели лучше, слегка покрасневшие и порезанные, но она не скажет ему об этом. Ведь теперь она знает, что у неё будет много возможностей увидеть его снова в будущем.       — Ради тебя? Обязательно.