Холод

В первое мгновение Робер ни о чём не думал: он схватился за протянутую руку и позволил увести себя, и неважно, кто и куда его уводил, главное — откуда. Отвратительно серые стены и не думали становиться шире, да и кобыла не спешила покидать их, назойливо маяча перед глазами, но лучше идти, чем вообще не двигаться, и лучше идти с врагом, чем остаться наедине с неведомой тварью и пространством, которого нет. Воздух спёрло или он задыхается? Может, и второе — Эпинэ какое-то время бегал, как безумный, в поисках несуществующего выхода, а Ворон быстро шёл. Откуда-то он знал: Ворон всегда ходит быстро. Слова не срывались с языка, и в голове также было пусто. Какой-то остервенелый первобытный ужас заставлял его бояться до омерзительной дрожи в коленях. Стены, лошадь… что такого? Но что-то было, и Робер Эпинэ это знал, точнее, знало то, что спало глубоко в его крови… Проклятье, он начинает выражаться, как гоганы. Хотя они сказали бы иначе… — Холодно? — Алва осведомился таким тоном, словно они были на светском приёме. Робер не видел его лица, только спину, и то смутно — в узком коридоре было не светло и не темно, но он, коридор, позволял видеть лишь кобылу. — Нет… почему вы спрашиваете? — Вы дрожите. Ясно. Он дрожит, на стенах нарисована живая тварь, а наружу его ведёт заклятый враг всея Талигойи. Положа руку на сердце, сейчас Роберу было плевать на Талигойю и всё, что с ней связано — лишь бы выбраться отсюда, но что-то он ещё соображал. Рокэ уже выручил его наяву, стал бы добивать во сне? Это совсем не в его стиле, как нож в спину, а спящий беззащитен. — Где мы? — голос хрипит, как со сна или после болезни. Кажется, наяву он и в самом деле замерзал, а ладонь Рокэ была такой тёплой, он точно не отсюда. И он не ответил. — Леворукий… — Леворукого здесь нет. — Я вспомнил, что орал, — пробормотал Эпинэ. Он чувствовал, что должно быть стыдно или хотя бы досадно, но на самом деле всё ещё старался не касаться стен — ему казалось, это кончится плохо, хотя объяснить словами он не мог. — И правильно сделали, — рассеянно отозвался Алва, прокладывая и прокладывая дорогу вперёд. Стены перед ним расступались, так что можно было не задевать их плечами, и Робер ощутил непрошеный прилив благодарности к врагу, хотя его душа только что обзавелась новым долгом. Сможет ли он отплатить? За такое — вряд ли. — Возможно, так я вас и нашёл. Продержитесь ещё немного и делайте, что хотите, меня это не касается. Делайте, что хотите… так он и отпустил беглого мятежника с лошадью и кошельком. Иноходец совершенно не понимал Алву, но сейчас это казалось неважным — утопающий не станет обвинять соломинку в том, что когда-то на суше она его оцарапала. Даже не его, а дорогих ему людей, и то — защищая собственный луг… — Я видел нечисть, — заговорил Робер. Он обращался скорее к себе, зная, что Рокэ не станет отвечать, и не задавал очевидных вопросов по той же причине. Какая-то малодушная часть сердца и вовсе боялась услышать ответы. — И тогда мне действительно было холодно, а потом… — Что потом? — Рокэ переспросил скорее равнодушно, чем заинтересованно, и всё же он отозвался на это! — Я был с женщиной, — медленно произнёс Эпинэ. Он помнил и не помнил одновременно. — И она была… спасением… В этот момент что-то пошло не так. Стены резко сузились, и успевший расслабиться Иноходец в миг ошалел от ужаса — тем более постыдного, чем более сильным он становился. Никто и никогда не стал бы обвинять Робера в трусости, но сейчас он не мог контролировать невыразимую мощь, давящую на него со всех сторон, серую, холодную и покрытую бурыми пятнами. Послышался цокот копыт, которого не могло здесь быть… к горлу подступила тошнота, а перед глазами всё плыло. Внутри как будто горел костёр из боли, но самым страшным было не это — он потерял ту руку. Слыша только ужас и своё сердцебиение, Робер понял, что если сейчас же снова не отыщет ладонь Рокэ, то умрёт на месте… — Забудь! Возможно, так оно и было. Жив! Эпинэ выдохнул с облегчением и бесцеремонно вцепился в длинные тёплые пальцы, затем, покачиваясь, встал. Они оказались за пределами одной из серых стен, на границе пустоты, в которой ничего не было, кроме заката. Ноги дрожали, а глаза слезились, и всё же он нашёл в себе силы поддержать странный разговор: — Что?! Что я должен забыть? — зачем он кричит, здесь нет глухих, и всё уже кончилось. — То, что было прежде, — Рокэ говорил, как кто-то не от мира сего, и в то же время это был он — сильный, уверенный и злой. Не на Иноходца, это Робер откуда-то знал. — Нечисть, женщину, холод — забудь! Этого не было, оно не хочет, чтобы ты помнил. Значит, так надо, иначе ты не выберешься. — Почему вы так говорите? Вы всегда смеялись над невозможным… — Когда мы выходим за пределы возможного, невозможность тоже перестаёт существовать, — Рокэ выпустил его руку и, отвернувшись, вздохнул. Он выглядел утомлённым, словно только что остановил сужающиеся стены голыми руками. Или не остановил? Движимый страшной догадкой, Робер резко обернулся, едва не вывихнув шею. Прямо за ними виднелась трещина, из которой торчали пегие волоски… Они не сбежали — вырвались в последний момент. Стены сплющило, их не остановил даже Алва, но лошадь зажало, и она осталась там. Гаденькое чувство где-то внутри верещало, что тварь не сдохла, и Робер не решился об этом спрашивать. — Что-то ещё? — Да, только одно… — это было враньём, но надолго они тут не задержатся. Робер чувствовал другой холод, живой, похожий на озноб, и как будто голоса реальности достигали его ушей — он уже не сомневался, что происходящее сейчас — морок, но Ворон всё равно настоящий, потому что… — Что вы имели в виду тогда? Что я — есть, а её — нет? Кого нет? Рокэ посмотрел на него из-под опущенных век, словно ему было тяжело держать глаза открытыми. Он выглядел уставшим, очень уставшим и очень похожим на кого-то другого, и поэтому Робер знал, что видит настоящего Алву — будь это его бред, он бы представлял его иначе. Треснувшая стена нависала над ними тенью, защищая от чего-то худшего или от самой себя. Сухой выжженный пейзаж начал меркнуть — всё начинало меркнуть, кроме нечеловечески ярких глаз. — Рокэ! — Робер не заметил, как в очередной раз перешёл на имя. Они никогда не пили на брудершафт и вряд ли когда-нибудь выпьют. Закатные твари, надо удержать его любой ценой! Эпинэ судорожно протянул руку в который раз за этот страшный сон, но встретил пустоту и негромкий ответ исчезнувшего: — Смерти.

***

Очнувшись в гоганской обители, он вспомнил только холод — холод и ощущение чего-то безнадёжно забытого. Рассматривая сковавший запястье браслет, Робер Эпинэ на долю секунды задержал взгляд на своей ладони. Пустой.