Секрет

      Есть одна вещь, которую, не то что во всей Йокогаме или Японии, но и во всём мире, знал только один из пяти членов исполнительного комитета Портовой мафии — Накахара Чуя, тем самым будто оправдывая свой столь высокий, почётный, а главное, — соответствующий его достижениям и характеру статус. Если быть точнее: причину, по которой Дазай Осаму носит бинты. А также что именно скрывается под их белыми, шершавыми слоями.       Сколько Чуя помнит своего партнёра, его бинты никогда не меняли своего местоположения: всегда тянулись от предплечий до запястий, чуть выходя за их края, на ладони. Они всегда окутывали бледную шею, спускались до ключиц и груди. Оплетали подтянутое тело, подчёркивали мышцы и приковывали к себе чужие взгляды.       "Сколько шрамов скрывается за ними?", "он стесняется своего тела?", "наверное, просто требует к себе лишнего внимания". Накахара в ответ на эти перешёптывания всегда лишь громко и искренне смеялся, замечая тень улыбки в тёмных глазах своего напарника. Шрамов на его теле было действительно много, но зная, чем тот занимается, этим было никого не удивить. Шрамы от пуль, шрамы от осколков, от ножей, от петли. Они были по всему телу, даже на спине и животе, которые не были закутаны в медицинские тряпки. И даже несмотря на их количество, стесняться такого превосходного, сильного тела? Стесняться тех взглядов, которыми его одаривают девушки и даже парни? Как краснеют в смущении, а иногда даже незаметно облизываются? Извольте, но это было явно не в стиле Дазая.       "Привлекать к себе внимание", — Чуя усмехался таким глупым, абсурдным мыслям. Если бы Дазай действительно хотел бы этого, то нашёл бы способ куда более интересный, чем дурацкие повязки. Это же Осаму. Самый удивительный и непредсказуемый человек в этом мире.       Так какой же тогда была правда? У Чуи было лишь одно подходящее описание на уме. "Прекрасной".       И именно эта прекрасная правда, в который уже раз открывалась перед ним прямо сейчас. Виднелась в лёгком румянце на скулах, дрожащих бёдрах и туманных зрачках. Слышалась в быстро колотящемся сердце и тихих стонах.       Чуя крепко держал Осаму за запястье, коленом облокотившись в чужую промежность, чуть надавливая. Бинты под его руками ощущались привычно и мягко. Указательный палец Чуи скользил к их краям, лишь кончиком заползая под них, распутывал медленно, нежно, наслаждаясь каждой секундой неровных вздохов и выдохов. Всё также самым кончиком, почти невесомо вёл вверх, к сгибу локтя, замечая мурашки на чужой коже. Чуя подносил только-только обнажившуюся кожу к своим тёплым губам, даря едва ощутимые поцелуи и замечая, как чужой член под его ногой слегка дёргается, становится более твёрдым и влажным.       Чуя любил покусывать открывшуюся кожу, оставлять на ней багровые синяки и следы зубов. Любил смотреть на то, как сознание Дазая в такие моменты проваливалось, уплывало, терялось в одновременно ласковых и болезненных прикосновениях. Длинные, тонкие, по-настоящему изящные пальцы Осаму были совсем не грубые на его языке, а их подушечки столь чувствительно реагировали на осторожные касания губ, что сердце Чуи непроизвольно замирало, а его взгляд почти намертво приковывался к чужому лицу, упиваясь его эмоциями, сведёнными бровями и приоткрывшимся ртом.       Касания мафиози с каждой секундой поднимались всё выше, пока в конечном итоге его язык не замирал напротив обинтованной шеи. Снимать с неё повязки зубами — было приятно, волнующе, возбуждающе для каждого из них. Ещё не до конца открывшаяся взору кожа трепетала в предвкушении, покалывала и краснела от царапин, оставляемых клыками. Дазай выгибался в спине, зарывался руками в рыжие пряди чужих волос, шире раздвигал свои ноги и скулил.       Его шея быстро превращалась в поле боя, причём столь искусное, что было трудно не понять, не догадаться, что сотворено оно было настоящим профессионалом. Уста мафиози обхватывали кадык, зубы врезались в бледную, нежную кожу, и всё больше красных меток расцветало на ней, словно маков на маковом поле. Дазай задыхался, запрокидывая голову и умоляя о большем, чувствуя, как чужой язык переходит к его ключицам, как зубы теперь оставляют следы на них, вгрызаясь, терзая тонкую кожу почти до крови и ни о чём не жалея. Тяжёлые вздохи вырывались из его груди, когда пальцы Чуи скользили по ней, когда обводили ореолы и когда сжимали чувствительные, торчащие соски, когда слегка царапали и выкручивали их. Язык быстро пробегался по ним широким мазком, после чего будто бы возвращал себе терпение и касался лишь влажным кончиком, теребил, обхватывал губами, оставляя лёгкие подтёки слюны, пока его хозяин пальцами свободной руки дразнил второй. Ширинка Дазая была промокшей насквозь, ещё до того, как Чуя не торопясь её расстёгивал; до того, как пальцы мафиози пробегались по горячей плоти; до того, как тот собственным ртом чувствовал, насколько сильно Дазай был твёрд.       Осаму никогда не мог контролировать себя в такие моменты: только не тогда, когда расщеплялся на атомы под чужим взором, не тогда, когда его член обхватывали кольцом алые губы, и только не тогда, когда Чуя хватал его за шею, чуть надавливая и ненадолго запрещая воздуху поступать в его лёгкие так, будто Дазай уже не был его лишён.       Сколько Чуя помнит своего партнёра, именно столько он и хранит уже не его, а их маленький секрет. Ведь только лишь он один наблюдает за дрожью чужого тела и выгнувшейся гибкой спиной во время оргазма; лишь он один может слышать как губы Осаму шепчут его имя; лишь он один может касаться этой невероятной, бархатной, тёплой кожи. И только он один знает, что Дазай Осаму носит бинты по одной простой причине: его тело в этих местах под чужими губами слишком чувствительно. Его тело под чужими пальцами слишком податливо. Его тело под чужими взглядами слишком уязвимо. Оно горит, плавится, тает.       И именно по этой причине, под своими бинтами Дазай прячет горячие поцелуи, аккуратные касания и наполненный к нему искреннной любви взгляд голубых глаз.