Звери человеческой закваски

Выкраиваем время и манжеты, Налаживаем быт и переправы, Мы сами по большому счету жертвы, Мы, едоки, с едой почти на равных.

Вода из неаккуратно перевернутой кастрюли льется крупной холодной волной: из полной раковины на столешницу, со столешницы на пол. Вентиль крана вывернут на максимум. Хлебников стоит неподвижно — смотрит. Струя с брызгами отскакивает от неудачно положенной в раковину крышки из-под кастрюли, образуя то ли водопад в миниатюре, то ли водную горку. Под шум воды кухня медленно, но верно превращается в маленькое пресное море — оно ласковым собачьим языком лижет голые ступни. Игорь смотрит на это, привычно теряясь на несколько долгих мгновений, а потом молча идет за половыми тряпками. Сваливает их неаккуратной грудой на залитый линолеум — те почти сразу намокают, тяжелея и чавкая, как грязь, стоит слегка оторвать их от пола, но Игорь все равно пытается остановить потоп с их помощью. Другой помощи ждать все равно не приходится — Олег завороженно смотрит на льющуюся воду и в данный момент совершенно не понимает, зачем возвращать кухню их съемной в сухое состояние. Все-таки вода для его вида — второй дом, естественная среда обитания. Было бы странно ждать от него другой реакции. Но Игорь и не ждет — он отбирает у Олега мокрую пустую кастрюлю, и за неимением тазика выжимает в неё насквозь промокшую тряпку, чтобы потом снова начать возить ей по полу. Когда-то подобные работы по осушению внезапно образовавшегося в неположенном месте водоема раздражали — Олег был умным взрослым мужчиной, отличным следователем, неисправимым трудоголиком, но иногда совсем как ребенок делал что-нибудь абсурдно бессмысленное и муторно разгребаемое, внезапно и низачем. Но в такие моменты он был настолько не здесь, что раздражение при взгляде на его отрешенное задумчивое лицо быстро уходило, а со временем и вовсе перестало приходить. В конце концов, у всех свои заскоки, и пока они не заливали соседей, в этом не было ничего особо страшного. — Пора бы выбраться к озеру, — говорит Игорь между делом, скручивая тряпку в жгут. — Дождей уже месяц нет, скоро тебе совсем худо станет. Превратишься в сушеную рыбёшку. Олег несколько секунд смотрит на него с непониманием, выдернутый из созерцательного транса, а потом его взгляд проясняется, как зеркало, с которого сползла пленка пара, и он резко поворачивает кран, выключая воду. — Прости, задумался. Сейчас помогу. Он опускается в пресное море к Игорю и отбирает у него часть намокших тряпок, чтобы помочь с осушением. Улыбается чуть виновато, белозубо и очень нежно — Игорь отводит глаза. Смотреть на улыбку Олега все равно, что смотреть на солнце — грозит ослеплением. Так поразительно меняется его хищное лицо с заостренными скулами и глазами падшего ангела Кабанеля, когда он ласково улыбается, что Игорь каждый раз теряется, будто протянул руку к леднику, а от него повеяло печным теплом. И вроде бы давно пора уже привыкнуть, но в последнее время Игорь удивляется этому все сильнее, будто их с Олегом отношения развиваются в обратную сторону — чем дольше они знакомы, тем меньше знают друг о друге. В четыре руки убирается быстрее и легче — не зря все-таки никому еще не удавалось пережить потоп в одиночку. Только парами, только парами, как завещал К. Ю. Арбенин. — Если бы мы брали взятки и давали откаты нужным людям вместо того, чтобы честно работать, у нас бы уже мог быть пентхаус с бассейном, — внезапно говорит Олег. Игорь согласно хмыкает. Мутноватая вода льется в кастрюлю, отмытый линолеум блестит, а они ползают на карачках по залитой кухне, как две позабытые Ноем твари. В форточку задувает теплый, по-южному пряно пахнущий ветер, и это странно — откуда такому ветру взяться посреди тайги? Он здесь такой же инородный, как они с Олегом, но нынешний август оказывается богат неприятными сюрпризами. — Причем где-нибудь за границей. В Италии, например, или во Франции. — В том числе и за границей, чего мелочиться, — ухмыляется Олег и выливает воду из кастрюли в раковину. — Напомни, зай, почему мы не берем взятки? Игорь усмехается, принимаясь вытирать растекшуюся по столешнице лужу рифленым полотенцем. — Потому что не твари дрожащие. — И имеем право на гордое нищебродство? — Надо же хоть на что-то иметь право в этом ебнутом мире. — И то верно. Когда кухня перестает быть похожей на аквапарк, тряпки отправляются сушиться на батарею в ванной, Игорь щелкает кнопкой чайника, а обнаженный по пояс Олег, чья футболка пошла на благое дело в неравной битве со стихией, обнимает его холодными руками, прижимаясь грудью к спине и лбом к плечу. Игорь стоит неподвижно и почти не дышит. Ему хочется спросить, зачем Олег с ним, но услышать ответ страшно, и он в который раз за последние полгода не решается задать этот вопрос — только оборванный вдох и нервный сердечный ритм выдают намерение. Олег чувствует его напряженность, но не спрашивает, в чем дело, позволяя Игорю самому решить, в какой момент заговорить. Может быть, он догадывается, что тот собирается спросить, но не знает, что ответить, а может, он думает, что к озеру выбраться и правда нужно в ближайшее время, потому что спина уже фантомно зудит от режущегося плавника. Возможно, его мысли заняты серийником, набивающим пустые глазницы жертв зверобоем. Игорь бы поставил на последний вариант — когда-то он тоже ни о чем, кроме работы, думать не мог. Если быть точнее — до тотального провала с Разумовским, юлькиной гибели и психушки. Но с тех пор, как его выплюнуло кровавым ошметком из той мясорубки, ему думалось только о пернатом рыжем маньяке с раздвоением личности и собственном бессилии. Мог бы он что-то изменить, поступив иначе? В какой момент он так крупно просчитался? Верила ли Юлька в то, что он справится и спасет её, или уже чувствовала, как смерть дышит ей в затылок? Было ли ей больно в то страшное неотвратимое мгновение, когда все перевернулось? Что он должен был сделать? Сможет ли когда-нибудь загладить свою вину перед близкими, которых подвел? Когда Игорь смотрел на Олега, он будто бы видел в нем себя прошлого — резкого, принципиального, идущего напролом, лучшего в своем деле. Когда Игорь смотрел на Олега, он чувствовал себя призраком, потому что ничего от прошлого Игоря в нем самом не осталось. Он чувствовал себя выжатой тряпкой, сдувшимся шариком, человеком, которому отказали все конечности разом. Он был отвратительно слабым и жалким, и ненавидел себя за это, но ничего не мог сделать. И поэтому каждый раз, когда Олег зачем-то улыбался ему, будто он заслуживал его ослепительной мягкой улыбки, Игорь только острее чувствовал свою вину и неприкаянность. Прикосновение сухих губ к шейному позвонку заставляет вздрогнуть, но в этот момент чайник начинает трястись от бурлящей в нем кипящей воды и кашлять клубящимся белым паром, и Игорь с облегчением переключает свое внимание на него. Звенит чашками, шуршит пакетиками. Раньше пачки гринфилда приносила ему Юлька, теперь он покупал их сам, хотя к чаю всегда был довольно равнодушен, предпочитая кофе. — Как у тебя с коллективом отношения? Не наладились? — Смеешься? — фыркает Олег. — Они все меня ненавидят. — Даешь повод? — Что вижу, то и пою. Игорь улыбается краем рта, разливая по чашкам кипяток. Режет лимон дольками, достает подаренный Корнеевым алтайский мед. Олег отлипает от него ненадолго и нехотя, чтобы не сковывать движения, но потом снова сжимает в кольце рук. — Не щадишь нежных чувств местных обывателей, значит. Режешь правду-матку без жалости. — Будто ты бы иначе поступил, — ухмыляется Олег, явно не испытывая по этому поводу никаких угрызений совести. Игорь пожимает плечами и отдает ему его любимую чашку с ощерившейся акулой. — Я бы вообще с ними разговаривать не стал. Не делают ведь нихрена в своей Вахте, что с ними можно обсуждать. У Олега в глазах пляшут смешливые черти. В чай подливается коньяк, и Игорю почти завидно, но алкоголь нельзя смешивать с таблетками, так что в его чашку вместо коньяка льется мед. — Звался бы на пару со мной зазнавшимся столичным говном. Но я всё в толк не возьму, почему я должен быть вежливым с человеком, который мне хамит? — Потому что он человек, а ты нет, Олеж. Им все равно, что и как ты говоришь, они заранее все воспринимают в штыки, потому что ты для них чужой. Они боятся тебя, завидуют тебе, а ты ещё и работать их заставляешь и правду в лицо говоришь. Конечно, они ненавидят тебя. — Думаешь, надо понять и простить? — Думаю, надо быстрее поймать этого Зверя и свалить отсюда к чертовой матери, — отвечает Игорь. — Пока на нас самих охоту не открыли. Олег задумчиво хмыкает в кружку. Отрицать, что по их душу в этой глуши с удовольствием бы пришли, наплевав на закон, уравнивающий нелюдей в правах с людьми, было невозможно. Это злило. — Иногда я думаю, что тот твой псих в чем-то был прав. В древности наших предков уважали и боялись, задабривали их жертвами, чтобы выторговать себе безопасность. Пытались им подражать, мечтая заполучить такую же силу и выносливость. Считали их чуть ли не богами. А сейчас, в век высоких технологий и пресловутой «толерантности», мы для них какое-то прирученное зверьё, уроды, недолюди. Не странно ли, что они управляют нами? Используют нас, чтобы ловить нам же подобных, вышедших из-под контроля? — Ты думаешь, мир был бы лучше, будь у власти кто-то из наших? — спрашивает Игорь. — Кто-то вроде Разумовского, грезившего спалить все к чертям и построить на пепелище новый «идеальный» мир? Или этого Зверя, занимающегося самосудом, просто потому что ему позволяют возможности? — Я думаю, что всем будет лучше, если люди перестанут путать пастухов с хищниками. И поймут, что человечность — это про отношение к ближнему, а не про генетику. Игорь со вздохом отставляет чашку. — Звучит как утопия. — К сожалению, — соглашается Олег. — Пошли в кровать, зай? Несправедливость несправедливостью, а вставать завтра все равно в семь. Игорь молча кивает. После всего случившегося от оперативной работы его отстранили на неопределённый срок, так что пришлось устроиться охранником на складе и помогать Олегу с расследованием неофициально, но вставали они по одному будильнику, а то и раньше — со сном проблемы были капитальные. Но вдвоём любую неудачу пережить проще, чем в одиночку. Олега вот хоть и не отстранили от должности, как Игоря, а все же сослали в глухой таежный город. И за что? За убийство педофила, мучившего и убивавшего маленьких девочек? Разве это не было и без того слишком лёгким наказанием для твари, потерявшей всякую человечность? Твари, которой все могло сойти с рук из-за высокой должности? Игорь ни секунды не сомневался, что поступил бы так же, как Олег, окажись он на его месте. Может быть, именно поэтому он никогда не носил с собой табельное и не упражнялся в меткости стрельбы. Смог бы он остаться собой, убив человека? Смог бы он остаться собой, если бы ему понравилось? Игорь не знал ответа. Зато он знал, что Олег особенный. Оборотней-акул он в принципе больше не видел — их и так-то в мире было мало, а в России они и вовсе считались мифом почти на любой не выходящей к морю территории. Но Олег был особенным и по другой причине: будучи одним из самых опасных хищников из всех, с кем Игорю приходилось контактировать, он искренне желал помогать людям, и делал для этого все возможное. И все же, несмотря на это, его боялись и не любили даже свои. Отчасти из-за хищного вида, отчасти из-за того что он был чересчур прямолинеен и резок, отчасти из-за того, что он мог сделать то, что никто, кроме него, больше сделать не мог. Игорю он понравился сразу, и это было удивительно, потому сразу ему можно было разве что не понравиться — доверять малознакомым людям и нелюдям он не имел привычки, а полагаться привык только на себя и, может быть, Федора Ивановича, но тот фактически был ему вторым отцом, так что он не в счет. И все же, Олег не только привлек его внимание, но и не вызвал желания огрызнуться, обнажив клыки. Как и отец, Игорь был из псов — те часто шли в органы, потому что эта работа подходила им по всем параметрам. Искать, служить, защищать, разбираться в следах и запахах, быстро бегать — все это им отлично давалось. Но подобное тянется к подобному, и представить, что пса притянет к большой белой акуле, было невозможно, пусть они оба и были наполовину людьми. И все же, когда Олега, как одного из лучших сотрудников, прислали из Москвы помочь питерским с одним запутанным громким делом, они сработались, потому что оба были нацелены на результат. А ещё потому, что, когда Олег приобнимал его за плечи, Игоря почему-то тянуло подставить горло под олеговы острые клыки, а не зарычать на него, хотя до этого всегда было наоборот. Олег был особенным, и, наверное, поэтому, приехав к нему в Москву на выходные, Игорь решился всучить ему в руки ошейник с поводком, обнажив самую развратную и интимную свою фантазию. И когда Олег брал его сзади, намотав поводок на кулак, в этом не было ничего пошлого и унизительного, но было что-то первобытно откровенное и правильное. Сам Олег по понятным причинам предпочитал в воде, и Игорю нетрудно было удовлетворить эту его потребность. «Был бы, был бы, был бы я человек-амфибия, я б тебя забрал к себе на дно», — напевал Олег своим легко узнаваемым сиплым голосом, и Игорю было смешно и приятно, потому что Федор Иванович тоже любил «Запрещенных барабанщиков» и потому что Олег смотрел на него так, будто Игорь тоже был особенным. Это смущало и грело — раньше. Сейчас было странно. Игорь чувствовал себя самозванцем и совершенно не понимал, что будет делать, когда Олег заметит подмену. Но пока Олег только обнимал его поперек груди, как плюшевую игрушку, и говорил: «Ты слишком громко думаешь, зай, спи». И Игорь закрывал глаза, стараясь расслабиться и не думать-не думать. В конце концов, не может же он уйти прямо сейчас, верно? Все-таки он единственный в этом городе, кто Олега не ненавидит. И пусть в психбольнице его лечили с таким рвением, что он больше не чувствовал запахов, сидел на таблетках и больше не мог ни бегать, ни драться, как раньше, он все еще надеялся, что сможет оказаться ему полезным. Почему-то он не мог поверить, что Олег может любить его просто так.