Как Гильберт Нафансон

Гильберт Эйвар Нафансон, если быть точнее. Второе имя как титул, что носят отпрыски древних родов, как одновременно и канат, и якорь. Все годы Гилю удавалось успешно скрывать длину имени, ведь у прославленного отца такового не имелось. Но в тот день явственно ощутил, что он больше не тень родителя, что собственная слава идет уже далеко впереди летчика-испытателя. Лед на реке тронулся, унося в залив остатки Холодного сезона. Торвальд Эйрик читал нотацию, но из-за его плеч, то слева, то справа, выглядывало шкодливое солнце. – Да понял я, дядя, понял, – щурясь, Гильберт прервал поток бесконечных «бессмысленно, опасно, глупо». – Понял, но сделаю по-своему, – передразнил Тор. – Кого в цирк не взяли, в испытатели призвали. Гиль его не слушал. В мыслях касался законцовкой крыла серебристой водной глади, как это делают птицы. Дядя ушел с набережной, по пути несколько раз оборачиваясь для укоризненного взгляда. Все они улетели в молоко – Гильберт достал блокнот и сделал несколько пометок, косясь на мост. До летного поля пришлось ехать на трамвае. Гиль болтался на подножке у выхода, с удовольствием разглядывая молодых курсантов в парадной форме цвета кофе с молоком. Они уже проучились полгода и сегодня, в день присяги, гордо вышагивали в окружении друзей, родных или возлюбленных, то поправляя кокарду на фуражке, то невзначай касаясь вышитых галочек на рукаве – по числу курса. На одной из остановок несколько курсантов, встретившись взглядом с Гильбертом, вытянулись по стойке «смирно». Может, машинально при виде формы, может, разглядели два ордена на груди – один с паттерном солнца, другой в виде двухголового льва из золотой и бирюзовой эмали. – Мазуры, – головного убора у него не было, поэтому Гиль приветственно взъерошил челку. Парни переглянулись, а после, стоило трамваю отъехать, зашумели меж собой. Ливрея его самолета почти полностью черная, для кого-то торжественная, строгая, для кого-то мрачная, почти траурная. Но такой выбор не случаен – на темном фоне рисунок белых крыльев на крыле можно разглядеть с большого расстояния и на виражах. Предполетный осмотр Гильберт проводил сам. Стойки, колодки, датчики, закрылки. Рутинные занятия помогали унять беспокойное сердце. Уже внутри кабины в завершении он сверился с наручными часами – дирижабль из столицы прибыл минут пять назад. Частокол деревьев вновь явил воды реки в тот момент, когда самолет оторвался от земли. В груди и голове приятная тяжесть перегрузки, а за стеклом – беспечные чайки. Настроение взвивалось штопором, ведь летчики – мечтатели, в их мире небо всегда ясное, ветер встречный на взлете, а на эшелоне – попутный. Ледяная глазурь крыш таяла на полуденном солнце. На дороге медной стрелой блеснул паромобиль. Мог быть и случайный, но Гиль почувствовал – тот. Он отчаянно крутил петли, выжимал из самолета все возможное в надежде привлечь внимание. С Торвальдом Эйриком там была та, что до сих пор как в детстве запрокидывает голову к небу и следит за железной птицей, сколько хватает обзора. На земле поддались: две фигурки отделились от паромобиля, поспешили к вершине моста, откуда можно лучше рассмотреть воздушное представление. Торжествующий Гильберт опустился к воде, в которой осколками плескались отражения домов. Велик соблазн не сбавлять скорость, нестись, что есть мочи, но тогда в случае неудачи может пострадать драгоценная принцесса. Точность и так потребуется ювелирная – между опорами моста и крылом с обеих сторон едва ли будет полметра зазора. В кабине потемнело и тут же стало вновь светло. Мост над ней остался позади. – Выпендрежник несчастный! – крикнул бы Торвальд Эйрик. Может, и кричит, хохочет, провожает самолет залихвацким свистом. Обнять бы ее, закружить как ветер. Гиль на секунду закрыл глаза, объединяясь с воздушным потоком, что хвостом следовал за самолетом. Бросил ей волосы в лицо, расцеловал щеки. С самого начала правители Коегара знали, что самолеты – орудие безумства и любви. Любви к миру и небу. Способ познания, а не уничтожения. И Гильберт следовал этим заветам до ломоты в лопатках – то ныли и не давали спать по ночам невидимые крылья. Хулиганил и чувствовал. Любил небо и девушку с невесомой походкой. Облака горстями рассыпались по воздушному куполу. Он еще накануне присмотрел площадку в квартале отсюда, где можно посадить самолет. Коротковата, но разве теперь для Гильберта есть что-то невозможное? После прикосновения к земле он свернул с трамвайных путей в проулок. Едва полностью остановившись, выпрыгнул из кабины и понесся, словно двоечник, вознамерившийся прогулять последний урок. Вокруг гомонили и, кажется, кто-то спешил следом. Она все еще стояла на том же мосту. Издалека серьезная, собранная. Чуть ближе можно разглядеть розовый румянец и искусанные обветренные губы. Кончик шарфа с вышитыми серебряными звездочками выбился из-под воротника пальто. Уна улыбнулась, покачала головой, пожурила взглядом. Глаза цвета ночного неба заставляли сердце выполнять фигуры высшего пилотажа. Гильберт развел руками и с двух сторон его сразу заковали в наручники. – Вы обвиняетесь в покушении на Ее Высочество! – отчеканил стражник в лицо. Судя по нашивке, старший. Тор хотел вмешаться, но Уна его опередила. Сказала что-то спокойно и коротко, главный стушевался, взглянул на плененного исподлобья. – Все равно придется задержать, – добавил он уже тише, – до выяснения обстоятельств. – Задерживайте, кто спорит, – Гиль позвенел цепочками, идущими от запястий к рукам стражников – куда идти-то? – Подожди, – Торвальд Эйрик в силу роста и авторитета нависал над главным, – капитан, под мою ответственность. По свистку притащу за шкирку, не сомневайся. Гильберт не слушал. Пил взглядом точеный профиль и каждую прядь взъерошенных ветром волос, хотя жизни не хватит утолить эту жажду. Заберут или нет – без разницы, на этом ничего не закончится. Тем, кто на земле, так сложно объяснить, зачем, почему, что за невидимый крюк тянет вверх и на безумства. Но с ним еще тысячи смелых душ устремятся к своей любви – под мостом, как Гильберт Нафансон.