Все иначе

Он был… совсем не похожим на других. И уж тем более, не похожим на то страшилище, которое ей показывал Камило. Дядя Бруно был… Одиноким. Непонятым. В городе он казался чужим — хоть и прожил здесь всю жизнь, но жители косились на него, а кое-кто и плевался через левое плечо, чтобы отвадить зло. Мирабель с каждым таким случаем чувствовала, как внутри закипала злость. Неужели никто, вообще никто во всем Энканто не смог увидеть ее дядю Бруно таким, какой он есть на самом деле? Она упрямо ходила вместе с дядей Бруно на рыночную площадь, держа его за руку, словно бросая вызов всем и каждому. «Семейные чудики всегда вместе» — это стало ее девизом, ее флагом, который она с гордостью несла над головой. И постепенно, день за днем, Мирабель замечала в дяде Бруно все больше и больше. Какие у него красивые руки. Как у него теплеют глаза, когда он видит ее. Как он смеется, как он шутит, как он двигается, говорит… — Ты с меня глаз не сводишь, Мирабель, — однажды, шутливо заметил дядя Бруно. Они сидели возле дома, пользуясь возможностью отдохнуть. Бруно чистил апельсин, и резкий, свежий запах щекотал ноздри. — Будешь? Мирабель молча кивнула, впиваясь в кисло-сладкую мякоть. Она надеялась, что дядя Бруно не заметит румянец, вспыхнувший у нее на щеках, а если и заметит, то спишет на жару. — Просто… Ты очень хороший, дядя. Бруно непонимающе вскинул брови, а затем рассмеялся. — Спасибо, Марипосита. Это самое приятное, что мне говорили за последние десять лет. — Ты же их провел в стенах, — протянула Мирабель, мысленно договаривая: «Чтобы уберечь меня», и дядя Бруно кивнул, отделяя апельсиновую дольку. — Вот именно! Нет, возможно, крысы тоже меня считают хорошим… Кстати, интересный вопрос, можно было бы спросить у Антонио, но есть ли смысл… — дядя Бруно задумался, глядя куда-то вдаль, и Мирабель, пользуясь моментом, без стеснения разглядывала его профиль. Неужели никто и никогда не говорил ему таких слов? Неужели во всем городе не нашлось женщины, которая бы потянулась к нему, заметила его доброту, его душу и красоту?.. Мирабель замерла, чувствуя, как сердце забилось в груди. Не нашлось? Нет. Она. Она видит его таким, какой он есть, она, Мирабель! Дядя Бруно ушел, чтобы защитить ее от чужих косых взглядов и сплетен. Дядя Бруно любит проводить с ней время. Он делит с ней свои мысли и идеи для теленовелл, они могут говорить о чем угодно… Мирабель взглянула на него иначе. Не как на своего потерянного и вновь найденного дядю. Если бы Бруно был… посторонним человеком, посторонним мужчиной… Апельсин застрял у нее в горле, и Бруно поспешно похлопал ее по спине. — Марипосита, осторожней! Сначала жевать, а потом глотать, ага? — шутливо сказал он. Мирабель кивнула, понимая, что и слова не может вымолвить. Уже вечером, лежа в кровати, Мирабель решила признаться самой себе: она влюблена в дядю Бруно. И он наверняка тоже любит ее. «Запретная любовь, совсем как в его теленовеллах…» Мирабель прижала ладонь к груди. Если это ее судьба — она не станет противиться, наоборот, с радостью подчинится воле рока. — Я люблю тебя, дядя Бруно, — одними губами произнесла Мирабель. Утром она проснулась полной сил. Любовь — первая, неукротимая и запретная, — жгла ее изнутри, и Мирабель знала, что есть только один способ успокоить это пламя в груди. Напевая себе под нос, она выскочила из своей комнаты, задержавшись лишь на секунду, чтобы погладить нарисованный на ее двери символ песочных часов. Сбежав по лестнице, Мирабель почти сразу увидела дядю Бруно, и без раздумий бросилась ему на шею. — Доброе утро, дядя Бруно! Он рассмеялся, обнимая ее за плечи. — Теперь действительно доброе… Хорошие сны, Мирабель? Она кивнула, прижимаясь носом к его плечу. — Не такие хорошие, как явь, — пробормотала Мирабель.

***

Он не был слепым, да и недотепой тоже не был. Притворяться таким — да, Бруно нравилось. Во многом из-за того, как с людей слетала бравада и желание посмеяться над ним: когда приходится объяснять смысл шутки, глупым начинает выглядеть совсем не тот человек, над которым шутят. Но сейчас… Сейчас все было иначе. Бруно часто замечал этот взгляд, который на него тайком бросала Мирабель, и только умолял небеса, чтобы этот период влюбленности закончился у нее сам собой. Но вместо того, чтобы успокоиться, его племянница погружалась в это болото все глубже и глубже. Бруно видел, как в ее глазах словно вспыхивают звезды, стоит увидеть его, как она тянется к нему, стараясь коснуться — и мысленно спрашивал небеса, чем же он заслужил такое?! Будь на месте Мирабель другая девушка, было бы в разы проще: в конце концов, эту схему он отточил за всю юность и зрелость. Взять за руки, вздохнуть, сказать: «Ты же знаешь, я вижу будущее… В общем, прости, нам лучше остановить все сейчас. Ничего не получится. Дело во мне, в моем даре…» Ни разу эта схема не подводила… Ну, кроме Пезмуэрто. Озма на его проникновенную речь пренебрежительно фыркнула и заявила, что он слишком любит свой образ непонятого одиночки, и сам себе худший враг. Пожалуй, это был единственный раз, когда расставание прошло с ссорой, а Озма до сих пор плевалась от его имени. Но с Мирабель так не получится. Бруно знал ее — пусть через стены, сквозь трещины и щели, но он видел, как она растет, как меняется и формируется ее характер, и знал: любое препятствие для Мирабель — это тот вызов, который она не может не принять. Если он скажет: «Нет» — она угробит свою молодость, чтобы изменить ответ на: «Да». Чем сильнее он будет ее отталкивать, тем ярче будет разгораться эта влюбленность, которой не должно было быть. И все, что оставалось Бруно — стараться не замечать, не слышать и не видеть намеков, которые оставляла ему Мирабель. Но… Он ведь, все-таки, пророк. И Бруно знал, что однажды она скажет ему все прямо, глядя в глаза — и тогда уже придется рубить этот хвост сразу. Одним ударом.

***

Мирабель решилась. Вот уже больше месяца она таила в себе это чувство, делая вид, что все в порядке, но дальше молчать у нее уже не было сил. Ее тянуло к дяде Бруно: тому, кто поддерживал ее, кто оберегал ее, понимал и никогда не смеялся над ее словами — даже если она сама понимала, насколько они наивны. Мирабель специально выбрала день, когда дома никого не осталось, и нерешительно потянула дядю Бруно за полу руаны. — Мы можем поговорить? Пожалуйста, — поспешно добавила она, чувствуя, как заходится сердце в груди. Семья проклянет их, возможно, даже их выгонят из города… Впервые Мирабель почувствовала болезненный укол: мама… Как себя будет чувствовать мама?.. А папа? Дядя Бруно внимательно посмотрел на нее. — Марипосита, мы всегда с тобой разговариваем, — ответил он. — Что случилось? — Не здесь. Я… Это секрет, — шепнула она, стискивая юбку в мокрых ладонях. Лицо у дяди Бруно стало очень странным — Мирабель вспомнился Антонио, когда ему предстояло мыть голову: обреченность и понимание, что избежать неприятной ситуации никак не получится. — Идем, — Бруно, вздохнув, положил ей ладонь на плечо. Они поднялись по лестнице к его комнате, и с каждым шагом Мирабель все больше нервничала. А вдруг она не сможет убедить Бруно, что действительно любит его, что готова покинуть дом, Энканто, лишь бы быть с ним… — Теперь нас никто не услышит, — дядя Бруно прошел через песочную завесу и помог перебраться ей. — Что ты хотела сказать, Мирабель? Она помолчала, пытаясь найти слова, которые только что роились у нее в голове, и, наконец, решительно, словно ныряя в омут, выпалила: — Дядя Бруно… Я… Я люблю тебя.

***

Итак, она все-таки сказала это. Прямо, честно, открыто — и не оставляя места для маневра. Бруно молча смотрел на нее. Ему не хотелось причинять боль своей племяннице, но он знал, что это необходимо. — Мирабель… — мягко начал он. — Я тоже люблю тебя. Мы ведь родственники. Она упрямо мотнула головой: — Ты ведь понимаешь, о чем я говорю! Я люблю тебя больше, чем дядю. Ты… Ты непохожий на других, тебе столько пришлось вынести, и все эти несправедливые обвинения, все эти глупые россказни! — ее прорвало. Мирабель говорила, постепенно распаляясь, и Бруно все сильнее хотелось постучать по дереву. А еще лучше — себе по голове, предварительно надев ведро. Это для него Мирабель — часть семьи. Он видел, как она росла, он слышал, как она плакала ночью — и тихо шептал ей колыбельные, пока Касита баюкала ее, покачивая кровать. А для нее он, Бруно, — неизвестный мужчина, незнакомец, который совершил подвиг ради нее, несправедливо очерненный… Бруно остановил ее речь. — Мирабель… Пожалуйста, выслушай меня, хорошо? То, что ты чувствуешь, это не любовь, это… — он осекся, мысленно кляня себя. Мирабель вскинулась, сердито сверкая глазами. — Я знаю, что я чувствую! — отчеканила она. — Я люблю тебя, Бруно. Ты добрый, умный, красивый, веселый… Я только не понимаю, почему никто в Энканто больше не видит этого? Ты… как тебя можно не любить?! Бруно издал нервный смешок, слегка разрядивший атмосферу. — О, поверь, не любить меня гораздо проще… — он откашлялся. Мирабель смотрела на него с надеждой — и Бруно действительно был близок к тому, чтобы возненавидеть себя за то, что собирался сказать, но морочить и дурить голову своей племяннице было бы гораздо худшим поступком. — Я не люблю тебя — так, как ты того хочешь, Мирабель. И никогда не полюблю. Она отшатнулась, словно он ее ударил — впрочем, в каком-то смысле так и получилось. Робкая улыбка, появившаяся было на ее губах, увяла, а в глазах заблестели первые слезы. В глубине души Бруно захотелось броситься к ней, обнять и утешить, словно родную дочь, которой какой-то мерзавец разбил сердце… Одна беда: он и есть тот самый мерзавец. И Мирабель не его дочь… к сожалению. — Мирабель, послушай. Я не стану говорить тебе «Прости», это не тот случай, и это только унизит твои чувства. Ты прекрасная, умная и чудесная девушка, любому мужчине в Энканто повезет с тобой… Но не мне. — Но… — Мирабель упрямо закусила губу, снова вскидывая голову. — Никаких но, Марипосита. Мы — родственники. Да, я знаю, — Бруно вскинул руку, не дав ей заговорить. — Есть случаи, когда Церковь разрешала такой брак. Но, я повторюсь, Мирабель. Ты для меня — ребенок, почти что дочь. Если бы я и хотел повести тебя к алтарю, то только в роли отца… Хотя, — Бруно суетливо постучал по дереву и бросил соль за левое плечо. — Для этого у тебя есть Агустин, и он — прекрасный отец. И ты не захочешь разбивать ему сердце, так же, как и своей матери… моей сестре. — Это нечестно, — выдавила Мирабель. Бруно видел, как поникли ее плечи, и, решившись, шагнул ближе, осторожно обнимая. — Это нечестно! Почему… Почему все так… глупо, почему я такая глупая?! — Эй, эй, Марипосита, — Бруно тихо покачивался вместе с ней из стороны в сторону, словно ей опять было четыре года и она разбила коленку. — Ты не глупая. И мне жаль, что тебе пришлось узнать это чувство. Но, поверь мне, малышка, через пару лет ты будешь вспоминать об этом с улыбкой. И однажды ты встретишь человека, с которым действительно будешь счастлива. — Никогда, — глухо отозвалась Мирабель, пряча лицо у него на груди. — Я всегда буду любить только тебя. И никогда больше никого не полюблю! Бруно промолчал, прекрасно помня себя в свои шестнадцать.

***

Первое время ей было тяжело — тяжело сидеть за одним столом с дядей Бруно, тяжело разговаривать с ним, делая вид, что все в полном порядке, но Мирабель не привыкла слишком долго отчаиваться. Да, ее сердце было разбито, и первая любовь вместо счастья обернулась болью — что поделать. На примере Исабеллы и Мариано она уже знала, что насильно мил не будешь, и что ей просто нужно переждать это время — жаль, что мамины арепы не могли исцелить душевную боль. Дядя Бруно вел себя так, словно и не было этого разговора — лишь иногда она видела в его глазах понимание и сочувствие, и от этого становилось еще горше. Это утро в Энканто было таким же, как и все прочие. Грозовая туча над головой тетушки Пепы, которая развеялась с первым глотком кофе, Исабелла, шутки ради выдернувшая из-под Камило стул при помощи лиан — потому что Камило, не иначе как из вредности, решил превратиться в Мариано прямо у нее перед носом… За столом собралась вся семья, кроме дяди Бруно, и Мирабель уже хотела вызывать его искать, как вдруг Бруно выбежал из дома, на ходу собирая волосы в хвост. — Джульетта, мне срочно нужны твои арепы! — выкрикнул он. — Луиза, ты мне тоже нужна, человек попал… попадет в беду, нужно его спасти… — Что? О ком ты говоришь? — абуэла встревоженно вскинулась, пока Джульетта спешно заворачивала еще теплые арепы в вощеную бумагу. Бруно помотал головой — он так торопился, что выскочил из своей комнаты без руаны. — Он пришел из-за гор. Придет. Скоро… Пепа, пожалуйста, только не ураган! — А ты не сообщай такие новости без предупреждения! — тетя Пепа схватилась за косу, пытаясь прогнать низкие грозовые тучи. Мирабель вскочила на ноги, выхватывая у мамы арепы. — Дядя Бруно, я с тобой! — воскликнула она, и Бруно на мгновение замер, задумчиво глядя на нее, и по его губам скользнула улыбка. — Отлично. Лу?.. — Я готова! — Луиза уже нетерпеливо постукивала пяткой по плитке дворика. — Веди нас, дядя Бруно! Путь лежал в сторону от расколотой горы — в той части Энканто редко кто бывал, настолько непролазные джунгли там разрослись. Мирабель то и дело фыркала, отмахиваясь от вездесущих комаров, почуявших свежую кровь, а дядя Бруно целеустремленно шагал вперед, даже не задерживаясь, чтобы перебраться через поваленные деревья. — Мы точно идем правильно? — уточнила Луиза, оттаскивая валун с пути, и Бруно рассеянно кивнул. — Абсолютно, просто я немного поторо… а, нет, вовремя! — в ответ на его слова раздался треск, и из кустов к ним под ноги вывалился человек. Мирабель вздрогнула от неожиданности: чужак был весь перемазан грязью, на плечах — драная в нескольких местах куртка, а спутанные волосы полностью закрыли лицо. Бруно поймал его почти у самой земли. — Все хорошо, парень. Все уже хорошо, успокойся… — Вы… — судя по голосу, незнакомец был довольно молодым — может, ровесник Луизы или, максимум, Исабеллы. — Вы — люди Гомеса? Или либералы? — Мы из Энканто, — ответил дядя Бруно, присаживаясь рядом с ним. — А тебе пока нужно съесть эту чудесную арепу… Мирабель, ты не могла бы?.. Мирабель, спохватившись, шагнула вперед, протягивая арепу. Парень непонимающе уставился на нее. — Я не голоден… — У тебя ребра сломаны, — сказал дядя Бруно. — И почти вся спина исполосована… Dios mio, где тебя так угораздило?.. Ладно, не отвечай пока, не будем пугать сеньорит… Так вот, съешь арепу. Поверь. Вреда не будет. Мирабель с трудом удержалась от смешка, когда после первого же съеденного кусочка глаза у незнакомца испуганно округлились, и он схватился за грудь. — ЧТО?! Как… как это вообще… — Добро пожаловать в Энканто, — Луиза помогла ему встать, небрежно обхватив за пояс. Чужака звали Оскар Аурелиано Вавилонья, ему было двадцать лет, и он почти всю свою жизнь прожил в Боготе… до событий 48 года. Эти три года Оскар, воспитанный на рассказах о своем знаменитом предке, Полковнике Буэндиа, провел в борьбе за светлое будущее Колумбии, и едва его раны затянулись, он снова попытался сбежать на войну. — Молодой человек, — сухо сказала Альма, глядя на Оскара. — Сложить голову за страну вы всегда успеете, уж поверьте. А вот фестиваль цветов, который устраивает моя внучка, Исабелла, на свой день рождения, вы больше нигде и никогда не увидите. — Да какие цветы, когда там решается будущее Колумбии?! — Оскар всплеснул руками. — Ее будущее решается еще с восстания Боливара, и какое-то время, я уверена, La Violencia обойдется и без вашего участия, — переспорить абуэлу было не по силам никому, и Оскар сдался. Сначала он согласился подождать до фестиваля цветов, потом — до Дня Дружбы, потом — до дня рождения тройняшек Мадригаль («Если бы не дары Бруно и Джульетты, вы, молодой человек, скорее всего бы уже лежали мертвым…»), а потом уже просто махнул рукой и остался в Энканто. Агустин, обрадовавшийся земляку, часто зазывал его в гости, и вскоре Мирабель уже привыкла к новому лицу — которое оказалось довольно симпатичным. С ним было интересно, и иногда Мирабель ловила себя на мысли, что ждет его визитов — хотя, конечно, Оскар приходил к ее отцу, и только к нему.

***

Мирабель нервничала, и не только из-за свадьбы. То, о чем она хотела попросить папу, граничило с чудовищной бестактностью, и она только надеялась, что Агустин поймет ее правильно. — Мирабу… Это… довольно неожиданно, — Агустин растеряно смотрел на нее, постукивая пальцами по столу. Помолчав, он тут же встревожено уточнил: — Это ведь не из-за моей неуклюжести, правда? — Папа! — Мирабель села рядом и крепко обняла его. — Ты совсем не неуклюжий, и дело не в этом. Просто… — она замялась, и Агустин, приободрившись, похлопал ее по спине. — Все хорошо, Мирабу. В конце концов, вы с ним всегда были очень близки. А у меня еще две дочери… Хотя, ладно, не стану скрывать, мне совсем немного обидно. — Прости, — Мирабель прижалась лбом к его плечу, и Агустин поцеловал ее в макушку. — Только не расстраивайся! Ты, конечно, не Пепита, чтобы устроить ливень, но не дело это, чтобы невеста плакала. Хорошо, Мирабель. Я согласен. — Спасибо! — Мирабель, просияв, чуть не задушила отца в объятиях. Теперь предстояла беседа с абуэлой, и Мирабель уже была готова к долгим уговорам и спорам. Вечером, после ужина, едва дождавшись, пока семья разойдется, Мирабель постучалась в комнату Бруно. — Дядя Бруно, мы можем поговорить?.. — быстро спросила она, едва он приоткрыл дверь. — Конечно, — Мирабель заметила, как он нахмурился, и широко улыбнулась, стараясь успокоить. — Ты хочешь зайти, или… — Нет, на этот раз никаких секретов, — Мирабель выдохнула, скрестив пальцы на удачу. — Дядя Бруно. Я хочу, чтобы ты отвел меня к алтарю. — Мирабель, это ведь… — он осекся, глядя на нее широко распахнутыми глазами. Мирабель, не выдержав, осторожно взяла его за руку, пальцами чувствуя ускорившийся пульс. — Я спросила у папы, он не против. И абуэла тоже, хоть и ворчала почти час, что у меня всегда все не как у людей… — Ты серьезно, Марипосита? — тихо уточнил он, и Мирабель кивнула. Издав тихий возглас, дядя Бруно крепко обнял ее, пробормотав тихое: «Спасибо» — Это тебе спасибо, — Мирабель положила голову ему на плечо. — За то, что два года назад не дал мне совершить ошибку. Бруно вздохнул, гладя ее по волосам. Мирабель сморгнула набежавшие слезы и решительно отстранилась. — Но есть два условия! — Ох, ну вот, начинается, — проворчал дядя Бруно, насмешливо глядя на нее. Мирабель подняла руку, загибая пальцы. — Во-первых, никаких крыс… — О нет, это жестоко! А как же Хуан Пабло и Роза Мария? Они ведь такие воспитанные… — дядя Бруно притворно схватился за сердце, и Мирабель, рассмеявшись, показала ему язык. — А во-вторых, ты наденешь рубашку, которую я для тебя сделала. И никакой руаны! — Чего хочет невеста — того хочет бог, — дядя Бруно развел руками. — Договорились. В конце концов, не каждый день я выдаю своих племянниц замуж…

***

Мирабель шла по коридору церкви не боясь наступить на подол платья или споткнуться на ровном месте. Рядом с ней шагал ее дядя Бруно — и она знала, что он никогда не даст ей упасть. А впереди… Впереди ее ждал Оскар, который смотрел на нее так, будто никого другого в мире уже не существовало. Подведя ее к Оскару, Бруно на секунду сжал пальцы Мирабель, и улыбнулся, шепнув: — Volar, mi mariposita. И Мирабель почувствовала, как за спиной у нее распахнулись невидимые крылья.