Июньская лилия

      Рэйтан бросает вечность к её ногам; Рэйтан покорно встаёт перед нею на колени.       Часть божества. Безликий. Бессущный.       Тёмные глаза смотрят так жутко, так страшно, в самую-самую душу.       И Амала боится — не за себя: ей с ним рядом нечего страшиться, ведь самый страшный кошмар здесь — он сам, но нет для неё в этом мире объятий нежнее и безопаснее, чем те, что он, тёмное полубожественное нечто, дарит ей.       Боится — за него.       За него, столь бесстрашно и безрассудно бросающегося в чувства, что разрушат его вероятней всего. За него, готового быть до последнего вздоха ей преданным.       За него, за чьей спиною — чёрная тень: сверкают оранжевым хищные глаза, предупредительно, злобно.       Рэйтан знает наверняка обо всём прекрасно — знает, что близок его конец. И пугающая решимость видится в тёмных его глазах: он и вправду намерен до конца этого идти, самолично его приближать.       Рэйтан тянет её, Амалу, к себе, целует, как и всегда, трепетно-мягко.       — Моя июньская лилия… — говорит тихо, сжимая крепче в объятиях, и слёзы отчего-то наворачиваются от этого его тона, восхищённого и обречённого единовременно.       — Рэй… — Амала медлит, не зная поначалу, что сказать. — Если из-за меня ты…       — Не столь важно, — отзывается он, её перебивая. — Не думай об этом, пожалуйста.       — Но… — Она пытается возразить вновь.       — Моё время уже сочтено, — продолжает Рэйтан. — Не хочу тратить его на бессмысленные разговоры.       Амала опять слёз не может сдержать; отстранившись чуть, встречается вновь с ним взглядом.       — Не плачь, июньская лилия. — Рэйтан улыбается, глядя на неё. — Ни один мужчина этого мира не стоит твоих слёз. И я… — отводит взгляд. — Тоже не сто́ю.       — Но я люблю тебя! — выкрикивает она в ответ. — Люблю и не хочу потерять! Ведь я сама виновата во всём, что происходит сейчас… Ты ведь заранее рассказал. Я знала, что всё закончится так, и всё же…       — …и всё же продолжала радовать меня своею близостью, своею красотою. — Голос его звучит спокойно, всё той же обречённостью веет. — Ты ни в чём не виновата, Амала. Ты была лучшим, что случилось со мною за всю мою вечность.       Ещё пару секунд проводят они в тишине. Снова взглядами сталкиваются, сплетают пальцы.       — И потому… Позволь мне насладиться этим всем в последний раз, — добавляет затем Рэйтан. — Если, конечно, ты хочешь позволить.       — Хочу. — Амала выдыхает, не без усилий взяв себя в руки. — Не хочу только лишь, чтоб в последний раз.       — Увы, выбора нет, как и времени. — Рэйтан наклоняется ближе к ней, касается вновь её губ своими; затем быстрым изящным движением разворачивает ткани сари.       — Если посчитаешь, что действия мои излишни, просто скажи мне, — замечает.       — Нет, совсем нет… — отзывается Амала. — Как могу я остановить тебя сейчас?..       — Можешь, — возражает Рэйтан. — Я никогда бы не сделал ничего против твоей воли. Даже сейчас — не желаю, чтобы ты вынуждала себя, чтобы позволяла лишь потому, что чувствуешь себя мне обязанной.       Будто по взгляду читает, догадывается о её мыслях. Но…       — Поверь, я соглашаюсь на это лишь потому, что того же хочу сама, — отвечает она. Не лжёт ни в коей мере, ни в коем случае.       И без лишних слов он принимает ответ её — притягивает к себе, скинув в мгновение с себя одежду. Всё происходит быстро, совсем не так, как на водопаде в тот день: почти сразу, как ложатся они на короткую траву, Рэйтан, сверху оказавшись, входит в неё. Двигается, впрочем, медленно, так же размеренно и сдержанно, как и тогда. И всё вокруг них, кажется, останавливается: Амала теряется в пространстве-времени, лишь его видя, желая, чувствуя. А потом приходит наслаждение — волною дрожи пробивает, пронизывает всё существо. Единение их ощущается где-то на нефизическом, неземном уровне — точно души сливаются в такт телам, точно мир вокруг перестаёт существовать, оставляя их единственными значимыми друг для друга.       — Твоё время на исходе, — доносится после откуда-то холодно, резко, вырывая обоих из забвения сладчайшего, сладострастнейшего, отстраниться друг от друга заставляя; голос этот принадлежит той самой тени за спиною — почему-то Амала в том не сомневается.       Что-то тёмное скользит по его обнажённой коже; когтистые кривые пальцы оставляют на ней следы, похожие на неглубокие раны, но чёрной оказывается появившаяся из них кровь.       — Рэйтан! — Амала вскрикивает, отдаляясь от него почти инстинктивно и зачем-то наспех, как попало, накидывая на себя сари; хочет вернуться ближе — точно какая-то сила не даёт теперь сделать того, отталкивает от него. А чёрные когти впиваются глубже в плоть его, и сверкают ещё ярче за ним огненные глаза, но сам он по-прежнему невозмутимым казаться пытается, хотя то и дело вздрагивает невольно едва заметно, когда пронзают его в очередной раз.       — Спасибо тебе за всё, Амала, — произносит с такой, чёрт возьми, любовью, что сердце сжимает боль. Он, её Рэйтан, самый прекрасный из всех ей знакомых мужчин… Улыбается той самой тёплой улыбкой, какую только ей всегда даровал, пока это создание, чем бы ни было, заживо разрывает его. Он так близко и так далеко — Амала не может дотронуться даже, лишь только смотреть. Почти уверена: эту преграду он же сам и выстроил, дабы отградить её, не дать ей приблизиться к нему. Слишком сильно ощущается в воздухе вокруг энергия его, всё такая же ей необъяснимо-родная, такая же умиротворяющая.       И в последний раз обращается в её сторону самый светлый взгляд тёмных глаз — Амала практически вынуждает себя смотреть, не отворачиваться. «Моя июньская лилия», — стучит где-то в висках, его голосом сказанное, много тысяч раз монотонно повторяющееся. Его прикосновения почти осязаемыми ощущаются, и не хочется совсем верить в то, что происходит теперь. Пальцы тени тем временем удлиняются, и зловеще-острые когти маячат будто где-то совсем прям перед лицом. А потом один из них вонзается в тело Рэйтана сзади — одним мощным ударом сбивает того с ног, пронзив насквозь, оставляя чёрной кровью сильнее ещё истекать.       И тут же исчезает тень — исчезает с ней вместе и та между ними преграда. Тут же Амала бросается к Рэйтану; его подхватывает, не давая наземь упасть. Придвигается ближе, прижимается крепче, гладит зачем-то рукой чёрные кудри волос, что всё ещё, как и прежде, на ощупь подобны шёлку.       — Рэй… — силясь унять дрожь, говорит, чувствуя кровь его на своих руках. — Прости меня…       — Я и вправду… Ни о чём не жалею, — отзывается тот, слабеюще, с усилием, но будто голосом улыбаясь. — Я и вправду… По-настоящему полюбил тебя, Амала.       И меркнет затем светлый взор его — закрываются навсегда глаза.       — Рэйтан! Нет!.. — восклицает Амала, как будто бы этим может ещё удержать его, изменить что-то.       Но безмолвным, безжизненным остаётся тот. Она притягивает к себе тело — сильнее, крепче, ближе, — в неясной, бессмысленной надежде вернуть его. И разум, и сердце отказываются смириться с реальностью.       Но тщетно, всё тщетно, — и Амала лишь бессильно кричит в пустоту, осознавая это. А потом, как бы в подтверждение, не оставляя сомнений, шансов, надежд, и вовсе медленно рассыпается чёрным прахом сжимаемое ею столь отчаянно тело.       И тогда замолкает она, будто не смея больше кричать, негодовать, противиться судьбе.       Поднимаясь с земли — в который раз за ночь эту заставляет высохнуть слёзы.       «Ты, несомненно, стоишь моих слёз, Рэйтан. Но чтобы я плакала — не хотел бы».       Теперь лишь пустота остаётся в душе.       Ведь всё кончено. Никого ей не полюбить больше так. Никогда ему не вернуться.       Но… Наверное, быть иначе и не могло. И пускай сейчас больно, и больно будет всегда, и справиться будет так сложно, — разве было бы лучше обоим им по-иному? Разве не счастливым Рэйтан выглядел в последние те мгновенья?..       Амала не сомневается — потому и отчаянию поддаваться даже сейчас больше не смеет.       Таков их исход. Такова их история. Такова их судьба.       И июньская лилия вновь расцветёт — для того всего лишь время нужно ей.