Синий ликорис в кровавом тумане

Гер не любил дождь. Даже тёплые капли неприятно били по телу, пуская волну из множества колючих иголочек, стоило коснуться глючного тела влагой. "Небеса плачут о погибших", хах, в тот день именно из-за этой фразы, что никак не покидала его мысли, скелет пришёл сюда – поле кровавых ликорисов, шелестящих от дождя. Это ещё больше роднило его с этим цветком, ведь его глюки тоже зашелестели: в такт дождю, паучьм лилиям или его душе, что снова устало гудела раненной жизнью за ребрами, мигая болезненно, но в отличие от холода его тела, все еще грея. Живая. А так хотелось наконец оставить этот мир. Боль, воспоминания, тяжесть потери тех, кого не сберег, и как расплата – ошибка кода и бессмертие, заставившее слоняться по мирам в поисках возможного конца. Монстр закрыл глаза, вспоминая как он вырвался из той тьмы. Сам он ничего не сделал, лишь очередной кошмар, заставивший метаться в бреду снился ему тогда. А после... шорох. Запах дождя и ликориса, а затем ветер какого-то мира, явно не его родного. Но первое, что Гер увидел спустя бесчетное время проведённое во тьме – это красный закат в этом мире. В поле кровавых цветов смерти. И он приходил сюда не единожды после, словно в надежде найти то, что искал. Покой или того, кто его вытащил, парень и сам не задумывался. Но в тот день он нашёл его. Под шумом дождя, что он ненавидел, он встретил того, кого после полюбил. Рино любил дождь. Всю свою жизнь любил его, стоя в поле не менее любимых, но и ненавистных разом, цветов, подставляя лицо каплям, падающим с неба. И чем холоднее они были, тем больше он чувствовал себя живым. Дождь – единственное, что могло его касаться. Ликорис – единственное, чего мог касаться он. И в этих двух вещах он тонул, как и в собственном отчаянии, поддаваться которому было зазорным для самого Жнеца, но про себя Рино часто посылал к чертям всех богов, что могли его засмеять за такую "слабость". Им никогда не понять, каково сходить с ума в одиночестве, не имея возможности коснуться ничего живого. Когда ледяной ливень не помогает, словно кости онемели, а душу крутит в едва ли не ненависти к тому единственному, что не гибнет от твоего касания, потому что... этого мало. Цветок не может говорить. Не может чувствовать в ответ, как бы о том не пела Жизнь. Цветок не имеет души и тепла. Казалось, скоро он окончательно возненавидит паучью лилию. Ветер безразлично шелестел, как и трава под ногами, застилаемая кровавым туманом, текущим от Жнеца – те, кто его видел, говорили, что туман ядовит. Рино же лишь тяжело вздыхает, ведь он весь был смертелен для окружающих, словно яд, которого в его тумане не было вовсе. Лишь тепло его жизни, что под мантией клубилась таким же потрясающим цветом... кровавого заката, куда Жнец вытащил того, к кому смог прикоснуться без последствий... Они встретились тогда, когда один из них искал касание смерти. А Смерть искала тепла. В поле кровавых цветов, в дождь, что так не любил Гер, но любил Рино, последний предстал перед бессмертным белоснежным ангелом, что своим крылом накрыл его от ненавистного дождя. — Ты кто? — Лежа в мокрой траве, спрашивает скелет, тут же получая короткий ответ, явно недовольного таким вопросом незнакомца. — Смерть. — Бурчит Жнец, ожидая чего угодно, но только не смеха, которым искренне, возможно, немного безумно, заливается раненный. — Ты долго, я уже заждался~ — Тянет, игриво щурясь, парень, заставив Рино передернуть крыльями, роняя на глюка капели дождя, тут же расходящиеся по телу помехами. — "Ты опоздал куда больше меня." — Рыкнув, думает Жнец, отворачиваясь от бессмертного, но все еще закрывая его крылом. В тот день он узнал, что Гер не любит дождь. В тот день он узнал, что Рино может касаться лишь его. С дождя началось их знакомство. С решения Смерти, что хочет снова испытать это чувство прикосновения – началась его головная боль. Кто же знал, что бессмертный, то ли чудной, то ли безумный, скелет будет постоянно его касаться, совершенно нагло нарушая все личные границы. Обнимать при встрече, постоянно трогать рукава и капюшон мантии, хватать его за руки и... абсолютно точно флиртовать, совершенно выбив этим из колеи бедного Рино, что и без того едва ли в ней держался от такого шквала прикосновений и порожденных ими эмоций, которых никогда в его жизни прежде не было. Странно, непривычно, нервирующе, волнующе и... тепло. Так желанно, что голова шла кругом, едва мелкий наглец его касался, игриво пробегаясь пальцами между крыльев и нахально блестя синими огоньками глаз, что всего на секунду появляются в тёмных глазницах в такие моменты. Однажды Гер признался, снова флиртуя, что это от эмоций, которые топят его душу рядом с Рино, тут же нагло поглаживая сгиб чувствительного крыла, специально чтобы сорвать судорожный выдох. Тогда Жнец долго смотрел на младшего монстра, представляя, что мог бы заставить его глаза блестеть светом постоянно – это родило на его лице странную усмешку. Довольную и немного жуткую. — Воу, как крипово, о чем ты подумал? Как будешь долго и мучительно меня убивать? — Снова шутит, настойчиво касаясь руки, но вся игривость вылетает с пораженным выдохом, стоит Жнецу опрокинуть мальчишку на спину, нависая сверху, светя во тьме кокона из собственных крыльев, лазурно-красным огоньком глаза. — Да, долго и мучительно, но не убивать, Гер... ты ведь доиграешься. — Пронизывая до самой души взглядом, тянет приглушенным специально голосом Жнец, получая в ответ растерянную улыбку, отчего Рино едва не скрипит зубами от досады и поднявшись, щелчком пальцев растворяется в кровавом тумане. Они встретились снова, потому что не могут уже иначе. Рино хотел просто сделать вид, что того случая не было и, кажется, Гер был того же мнения. Пока неожиданно не заговорил о цветах. — Ты же любишь ликорис, Ри~ино? — Как-то странно улыбаясь, вновь игриво тянет его имя глючный монстр, ловя рукой кровавый туман, что ему так нравится. — Не уверен. Когда столько лет можешь касаться лишь бездушного цветка, его не сложно возненавидеть. — Честно отвечает Жнец, все же с плохо скрываемым интересом, выжидающе глядя на младшего. — Ммм, жаль, я хотел подарить тебе синий ликорис... — Склонив голову к плечу, как-то загадочно улыбается глюк, заставляя Рино непонятливо хмуриться. — Ни в одном из наших миров больше нет синей паучьей лилии. — Лишь озвучивает факт, но так своеобразно задаёт вопрос Смерть, отчего Гер тихо усмехается с закрытым ртом. — Одна все же есть. Она заточена в перевернутое сердце, являясь жизнью одного монстра... Точнее, его душой. — Что ты-... — Не успевает скелет озвучить вопрос, как светя синими огоньками глаз, подмигнув, парнишка бесстыдно вынимает собственную душу из тела, и лукаво улыбаясь крылатому, протягивает ему синий светящийся ликорис, в полупрозрачной кобальтовой оболочке души монстра, вырывая пораженный выдох у Жнеца, зачарованно смотрящего на чужую жизнь. — Вот бесстыдник, так пялишься, хотя еще ничего мне не ответил. — Усмехается Гер, отводя взгляд и таки покрываясь предательским светом смущения перламутрового ультрамарина. — Наглец, и так ведь знаешь. — Хватая парня за запястье, ворчит крылатый, его же рукой возвращая душу на законное место, но притягивая скелета к себе, цепко глядя в его тёмные, но видные теперь огоньки глаз. — Хочу, чтобы сказал, я же свою душу тебе показал. — Усмехается бессмертный, получая в ответ обречённый вздох, обжигающий лицо и подкидывая мысли о желанном... — Я нашёл в тебе то, что искал, Гер. Живое тепло, а не пустой туман. — Тихо, почти шепотом, чтобы слышать о любви Жнеца было дозволено лишь его избраннику, признается монстр, на что Гер мягко усмехается: — Я же холодный. — Для меня ты теплее солнца. Гер не любил дождь, его любила Смерть. Рино почти возненавидел ликорис, но после влюбился без оглядки. А Гер ненавидел смерть, что не забрала его, но после... благодарил собственное проклятье за то, что подарило ему Рино.