Монгольский обычай

– А разве твой дядя не сам шаман? Зачем ему твоя помощь? – Василиса кусает яблоко и придвигается чуть ближе, хотя сиденья рейсового автобуса и без этого расположены вплотную. Хочешь, не хочешь, а всё равно будешь всю дорогу тереться плечом о соседа. Хотя соседу вроде всё нравится, он расслаблен и умиротворён, как кот, валяющийся на солнышке. – Это другой дядя, брат Ясиной мамы, – Кирилл улыбается широко, с небольшой хитринкой, прежде чем радостно объявить. – У меня большая семья. – Оу. А что у дяди за проблем-с? – Дочка забеременеть не может. Уже пятый год в браке. – Хотят, чтобы ты нашаманил им микрочелика? – блаженно мурлыкает Лескова, складывая голову заклинателю на плечо. – Что-то вроде того. Он приобнимает её в ответ. *** Рейсовый автобус – удивительная штука, словно телепорт из фантастической саги. Ты садишься в него на загазованном людном автовокзале, а спустя несколько часов тряски под дискотеку восьмидесятых выпадаешь куда-то в Кударинскую степь, где только сверчки и запах полыни, и облака пуховым одеялом сползают вдоль горизонта. Простора вдруг сразу столько, что голова кружится. А дальше: большой деревянный дом, табун лошадей – их разводит пригласившая семья – запах выпечки и сгущёнки, вырывающийся из кухни и ощутимый уже на дорожке к крыльцу. Яся, приехавшая двумя днями ранее, после ритуала уговаривает их остаться ещё на недельку, и эта неделька неожиданно и плавно перетекает в месяц. И месяц – месяц выходит чудесным. Они катаются на лошадях – Кирилл учился этому с детства, а Лиса брала уроки в шестнадцать; пьют солёный чай вечером на веранде из скрипучих досок, а ночью валяются на примятой траве и подолгу смотрят на звёзды, пытаясь отличить Малую Медведицу от Плеяд. Им дали друг друга, небо и эту бесконечную дикую степь. И им кажется, что о большем они не могут даже мечтать. Но в тишине, что обнимает их, нет света и простоты, в ней странное мучительное молчание и косые взгляды, которые Лиса ловит всё чаще, но пропускает их через себя насквозь, как воды Байкала пропускают свет, ничего в себе не задерживая. То, что должно было стать пыткой многозначительным молчанием, становится ей для тех, кто её придумал. И они не выдерживают этой пытки. – А ты про Кирилла всё ли знаешь? – однажды спрашивает её одна из старших родственниц, накрывая на стол в саду у куста смородины. – Бабушка, завязывай! – и Яся хмурится строго, пытаясь её одёрнуть, но это не выходит сделать раньше, чем она перейдёт черту. – Знаешь, что у него до тебя тоже девочка была? – Какое это сейчас имеет значение? – Лескова вежливо улыбается, поправляя скатерть. У самого края на ней пятно, будто что-то ягодное уронили на белый ситец. – Первая любовь – самая сильная, – отвечают тоном одновременно поручительным и задумчивым. – Она никогда не забывается, никогда полностью не проходит. Так жизнь устроена. Потом уже ищешь что-то похожее, ищешь. Идёшь на компромиссы с собой. Лица меняются, а в сердце остаётся только одно – самое первое. – Как вы правы! Моя первая влюблённость – чокнутый оккультист, который пытался меня убить. Такого кадра действительно не забудешь, тут уж любой другой будет смотреться бледной копией! – Лиса улыбается снова, так мило и сдержанно, что у неподготовленного человека волосы бы дыбом встали от ужаса. Бабушка осуждающе причмокивает губами, мнётся недолго и наконец уходит с веранды – она не совсем такого ответа ждала. Лиса падает на самодельный садовый стульчик, отвечающий на это надрывным скрипом. – Я им не нравлюсь, да? – спрашивает с усталой усмешкой, запрокинув голову к небу, в котором клубятся над крышей низкие облака. – Язык не знаю, веры не той. Хотели бы вернуть ту, первую. – Забей, старшие родственники всегда так, – говорит Яся немного нервно, оглядываясь в сторону двери. Она уже догадывается, какой вопрос её ждёт. – Почему ты так сказала тогда? Что у Кирилла не было к ней чувств. И почему мне теперь так сильно кажется, что это неправда? – Чувства у них были, как же, он просто с ума сходил, – напыщенно ворчит Яся, падая на соседний стул. – А вот будущего у них не было. Это сложно объяснить, но когда Кирилл был с ней, он становился другим. Когда он с тобой, он тоже меняется, но это… С Аяной он казался таким отстранённым и задумчивым всё время, словно мыслями далеко где-то, не здесь. А с тобой в него словно жизнь впустили. Будто он сам себе наконец её разрешил! Не эту бесконечную беготню от прошлого, а по-настоящему, как он когда-то давно умел. В самом начале, когда Кирюн только влюблялся, он так забавно паниковал! Захваченная эмоциями, Яся взмахивает руками, опрокидывая на скатерть брусничный морс, и рядом со старым пятном на ткани расплывается совсем свежее. Первая влюблённость очень тихая, очень нежная, но такую далеко не унесёшь. Она закончилась, потому что так должно быть. Всё идёт своим чередом. *** – Не видела Нику? – первым делом спрашивает шаман, вернувшись из местного продуктового. Он ещё даже порог не переступил. – Наверное, пошла проветриться перед ужином, – бодро отвечает ему сестра, а потом, опустив взгляд, добавляет чуть виновато. – Она узнала кое-что. Про Аяну. Бабушка ей рассказала. Кирилл не успевает толком расспросить, потому что за изгородью мелькает знакомое чароитовое платье, и сестра исчезает в доме, чтобы дать им место, и время, и воздух, в котором можно поговорить. Ника идёт по саду, обнимая себя руками, и поравнявшись с ним, останавливается. Краешек подола мокрый от вечерней росы, чуть выше колена царапина от колючек. – Яся сказала мне, чт… – начинает Будаев, но закончить ему не дают. – Нет. Сначала я, – не поднимая лица, она прижимает палец к его губам. – Кирилл, ты вообще как, любишь грубый секс? Голос выходит низким, хриплым немного, будто что-то мешает ей говорить. – Прям грубый? Знаешь, не то чтобы я пробовал… – этот идиотский странный вопрос в лоб кого угодно способен ввергнуть в замешательство. Даже защитившего диссертацию препода межкультурки. – М-м-м. Попробовать есть желание? Просто хочется, чтобы всю дурь из головы вытрахали. Она замёрзла на ветру, губы едва слушаются, и улыбочку это потерянную, мазохистическую сердце шамана не выдерживает. Он обнимает Лескову так крепко, что воздух из груди вышибает, вжимает в себя, шепчет на ухо: – Ника, эти проблемы решаются не так. Давай просто поговорим. Спроси у меня всё, что хочешь. – Да к черту эти разговоры. Тошно от них. «Что я у тебя буду спрашивать? Ты мне всё уже доказал». – Дай мне вдохнуть, хорошо? – она мягко высвобождается из объятий, делает шаг назад, в густую траву, которая тут же с шелестом обнимает худые бледные щиколотки. «Раз уж ты мне отказываешь, есть другой способ от этого дерьма избавиться». – Ника, не сбегай от меня сейчас! – доносится ей в спину, но слова будто таят в воздухе, она поводит плечом, стряхивая их. Седлает лошадь за изгородью и пришпоривает, чтоб та её понесла. – Нет, она будет догонялки со мной устраивать. Думает сбежать от меня, как же, – сердито бурчит Кирилл, повторяя весь тот же самый путь, зажимает в левой руке поводья. – Ну что, урагшаа? И его конь срывается с места. Лескова подставляет лицо потокам воздуха, завивающимся вихрям, от которых на скорости кружит голову. Она думает, как так вышло, что умом ты всё понимаешь, но сердцу так больно, что ты хочешь быть просто кустом смородины. Чем-то легче и дешевле мудрёного человеческого механизма, дающего сбой от одного ненужного слова, так что все шестерёнки внутри скрипят. Ты хочешь, чтобы ветра полные рукава, и никаких разъедающих череп мыслей, только листва, тишина и мгла. Шаман нагоняет её, только когда деревня уже совсем скрывается из виду и даже тенью на горизонте не угадывается её силуэт. Они спешиваются, Ника всё равно на него не смотрит. Дёргано поводит плечом, так что лямка платья с него сползает. «Настырный, да? Не оставишь в покое, даже если очень вежливо попросить?» Будаев вдруг улыбается, но как-то по-хулигански. – А знаешь, – говорит он, – у монголов есть такой обычай. Юноша скачет по степи за девушкой на коне. И в том месте, где он догнал её, у них случается любовь. Я это к тому, что… буряты, в общем, родственный этнос, и я вроде как тебя догнал. – Ни за что, это неприемлемо! Кирилл! Будаев, блин! Пытаясь справиться с хохотом, подступившим так некстати от того, какой этот шаман очаровательный и дурацкий, она ещё какое-то время убегает и уворачивается, пока Кирилл не роняет наконец обоих в густые травы. И там, захлёбываясь запахами шалфея и ковыля, они катаются по земле, в шутку пытаясь друг друга перебороть. И эта возня вдруг как-то обрывается как раз в тот момент, когда Кирилл оказывается сверху. Оба взлохмаченные, оба ещё тяжело дышат, но смотрят друг на друга уже иначе. Шаман бодает возлюбленную в плечо и немного отстраняется. Его лицо так близко сейчас, и этот хищный голодный блеск в глазах не укрыть на таких невозможных расстояниях. Ника сглатывает. Ника думает: ох чёрт возьми. Вокруг на много километров никого, только взъерошенная ветром степь. Они действительно одни здесь. И если прижаться ближе к мужчине, который сейчас с измученным вздохом зарывается в её волосы, можно ощутить биение его сердца, почувствовать исходящее от него тепло. И это очень приятное ощущение, оно будто не даёт тебе утонуть. На краешек ключицы ложится невесомый поцелуй, и Ника тяжело сглатывает, запуская руку в волосы. – Блин, Будаев, ну почему ты такой… Когда ты просто говоришь с ним о ерунде, когда мимолётом смотришь ему в глаза, тебе всё время кажется, будто делаешь ему операцию на открытом сердце. Копаться в его прошлом – это больше, чем может выдержать её собственное. «Спроси у меня всё, что хочешь», как же. У тебя просто душа нараспашку, и предохранителей нет. Она опускает пальцы ему на щёку, гладит осторожно, едва касаясь, чувствуя, что от каждого прикосновения замирает сердце. Он смотрит на неё, не дыша: на приоткрытые губы, шёлк разметавшихся по траве волос, ниточки вен, проступающие под кожей. Кирилл вдруг отстраняется, на миг оставляя Лескову в замешательстве. Он успевает приподняться на локтях, но нежный поцелуй в коленку роняет её обратно. Губы поднимаются выше предательски медленно, от этого выть хочется. Ника прикрывает глаза. До неё доходит, но с опозданием. – А это тоже входит в монгольский обычай? – спрашивает, и голос слегка дрожит. – Нет, это импровизация. Кирилл слегка прикусывает кожу на внутренней стороне бедра. Это его намёк на то, что сейчас не лучшее время для этнографических экскурсий. У Ники дыхание перехватывает. Инстинктивно она пытается свести колени, но шаман ей этого не даёт. Низ живота наливается тяжестью, обостряя чувствительность. Её выгибает от первого же прикосновения –поцелуй выходит жадным и обжигающе сладким. От него кожа идёт мурашками. В воздух срываются проклятия на старославянском в перемешку с его именем, когда язык скользит меж складок кожи, посылая по телу горячее электрическое блаженство, когда он двигается медленно и ритмично, угадывая там внизу все нужные узоры и чувствительные места. И это – это просто ужасающе хорошо, это доводит до блаженного исступления за считанные секунды. Лескова смотрит распахнутыми глазами в бездонный океан неба, ловит вдруг мысль о том, что она никогда раньше не чувствовала себя одновременно и такой беспомощной, и желанной. Шаман дразнит, заставляет извиваться в его руках, вздыхать прерывисто, хныкать от нетерпения, просить ещё. «Я не хочу знать лишнего о твоём прошлом, но где ты такому научился, знать бы не помешало». Кирилл останавливается за считанные секунды до. Нависает над любимой, облизывается с хитренькой улыбочкой. – Если протянешь… ещё немного… – задыхаясь, усилием воли собирая слова в предложения, шепчет ему Лескова, – я очень больно тебя укушу. Он берёт её на ложе из трав. Подминает под себя и входит медленно, глядя глаза в глаза. «Ты ведь забыться со мной хотела? У меня есть самый верный рецепт для самой любимой девочки». Лиса стонет под ним, мечется, вжимаясь щекой в крепкое плечо, обнимает, чтобы быть ближе. И её голос – его слабое место, полный отрыв от реальности, что-то внутри сводит судорогой от желания, заставляет целовать, куда придётся, чтобы слушать ещё и ещё, чувствовать, как ослабевшие пальцы судорожно царапают кожу, когда губами льнёшь к впадинке меж ключиц. От этих ласканий, страстных и беспорядочных, от мерных глубоких движений, в голове и правда никакой дури не остаётся. В ней не остаётся вообще ничего кроме белого тягучего тумана. Только где-то на границе сознания вспышкой мелькает мысль о том, что заклинатель может получать абсолютную власть над ней, совсем не прибегая к грубости. Этот яркий солнечный лучик, обратившийся ураганом, в котором хочется раствориться полностью, без остатка. И она растворяется. *** Когда они возвращаются в деревню, Яся машет им рукой ещё издали. – Кирилл! Всё получилось, Галжан залетела, – радостно рапортует, а потом замолкает на секунду, вглядываясь в их раскрасневшиеся лица, и резюмирует с ехидной ухмылкой. – А, ну я смотрю, ты решил не останавливаться на достигнутом! А потом ей приходится с гремлинским хохотом убегать от брата, кидающего в неё репейником.