Гнозис бесчестья

«Если ты не оставила мне ничего напоследок, могу ли я вычерстветь твое сердце тлеющее?» Ещё один незначимый вопрос и все такой же ответный бред по запястьям, изливающий материальную форму в виде отпечатков кровавых. Арлекин уже свыклась с участью. Всего лишь один плевок грязный — и диафрагма уже наполнена кислородом обновлённым. Она любила. Другая лишь игралась. Забавилась чужой заботой, меняя партнеров как изумительные краги. Арлекино вновь и вновь касается пазл жизненных, задавая промозгло-глупые вопросы в пустоту давящую. Настолько больно, что уже даже и кричать не хочется. Ранится об осколки бутылок винных, согреваясь спиртом дешевым и теплотой слез чужих. Пути Дамслетты и слуги абсолютно параллельные векторы, точки пустые, которые связаны лишь одной трагедией. Комедия с элементами драмы. Или драма с элементами комедии? На руках снова скрежет буйный, чувство потерянности больной при одном упоминании «Синьоры, госпожи номер одиннадцать». Полное потрясение, тревога, тело ознобом сводит при воспоминаниях тучных. Небо синхронно прошлому приобретает оттенок черный, гари ужасной, что дымом сигаретным засела в лёгких, подобно атомам наркотическим. —Вы ее любите? —Люблю, мисс Коломбина, люблю, –отрывается от стакана крепких виски Арлекин, смотря в глаза, родными ставшими. Неожиданно ладони предвестницы к лицу тянутся, губам задорным, что блеском отдают в переулке мрачном, коридоре беззвучном. Противном. Коломбина целует. Бестактно, грубо, резко, но слуга свыкается и самое страшное — поддаётся этому недугу неизлечимому, ночному, уходящему. —Разрешите мне скрасить Вашу утопию, Ваше одиночество… —снова и снова язык бренный проникает глубже, цепляясь кошачьим острием в самое тетево слуги. Приятно больно. На слова сообщницы Арлекин тихонько кивает, взаимно отвечая на ласки чужие. Тяжесть тела тут же переходит на другую, еще горячую плоть, тут же становящуюся мокрой от следов губ противных. Пиджак слетает так же быстро, как и свет зрачков хмельных с «я Вас ненавижу… Но сегодня чертовски люблю». Лямка лифчика отдергивается, оголяя грудь безумно красивую. Новая метка за меткой появляются на коже бледной, трупной. Коломбина отдачи жаждет, а в ответ получает мычание тихое. Рука уже по инерции к лону тянется, смазливо касаясь мест чувствительных. Ощущения неизведанные. Чрез шов, по рассеченьям, проходят ладони нагретые, мягкие. Коломбина из тех людей, которые ни при каких обстоятельствах не стали бы растягивать моменты минутные, удовольствие медовое. Два пальца смазкой естественной входят грубо во влагалище, на выдохе двигаясь ускоренным темпом. Рука вторая грудь сжимает большую, перекатывая меж фаланг длинных сосок возбужденный. Вязкая слюна накапливается в глотке, будто бы после превращаясь в ком снежный, горло обдирающий. «Правильно ли я поступаю?» — задаётся мыслями лихорадочными женщина, приближаясь к пику своему сладостному. Арлекин не в силах сдерживаться, оттого из уст проливаются пенкой молочной гласные протяжные, греховные. А Коломбина на это лишь самодовольно улыбается. Если бы это было возможно, то слуга стерла бы с памяти эти губы, недавно касающиеся её мест фертильных, важных. Она бы забыла. Не предалась бы этому отчаянному желанию к телу чужому, женскому. Арлекин ещё долго будет замаливать грехи под накидкой хлопковой, будто бы ее юношескую невинность можно простить, после всех ее убийств. «Она молиться богу за преданность плоти мягкой к женщине, забыв про любовь колкую, забвенную к Розалине — ее музе, ее любовнице краховыми ночами, ее светоче, успевшему погаснуть столь быстро…» Прочь суждения. Арлекин ждут поцелуй в лоб напряжённый и объятия распростертые. Однако холодные и совсем далекие от ее аксиом внутренних. —Вы умница, Арлекин, —Дамслетта с облегчением выходит из женщины, поднося пальцы ко рту своему. Облизывается невероятно. Слуга находит в ней щепотку сексуальности. —Сейчас время позднее, Вам пора спать. Отдыхайте. Арлекин без слов отвечает на нежность Коломбины и с тревожностью мятой очи закрывает на секунду, представляя её мотылька огненного. Руки тёплые охватывают талию и вновь становится приятно, по-родному, однако ассоциации идут лишь с Синьорой. Синьора. Синьора. Синьора. Арлекин растворяется сахаром амфотерным, наслаждаясь послевкусием недалеким от ее воображения разыгравшегося. Она больна. Больна одержимостью чёртовой к леди прекрасной, но погибшей. —Ах, моя госпожа… Поцелуйте еще раз. Коломбина податливая, словно воск церковный, и следует она каждому указанию, включаясь в игру театральную от Арлекино. —Вы же не любите меня, Дамслетту, верно? Вы представляете ушедшую Розалин? Так ведь? Арлекин глубже дышать начинает, впиваясь ногтями нервозно в кожу чужую. Ее это сейчас бесит до ужаса. Она бы ударила что-нибудь, да вот только с агрессией мимолетной справляется. —Люблю… —Не лгите —И не стараюсь. А на утро они снова покажутся незнакомцами, простыми встречными. Ничем более. Будто бы вчерашнее событие насмешка существования. Хмель всегда влияет на людей — Коломбина запомнила это еще с детства. Рассвет в окне замалеванном кажется таким близким, таким родным, исчезающим в растворе азота с красителями (не)пищевыми. Приятное чувство снова греет грудь изнутри, касаясь всех этих язв марганцовкой. Поможет ли это обрести покой? Нет. Головная опухоль разрастается с секундой каждой, порождая зависимость меланхоличную. Арлекин жаждет оказаться вновь в Розалин, коснуться ее надплечий широких, губами провести линию пульса… Но уже слишком поздно. В эту ночь Арлекин решается окончательно укоренится с её возлюбленной. Вот и снова это место гнилое, беспечное. Предвестница замечает свое отражение, искаженное в свете лампы керосиновой. Ее ухмылка размыта, взгляд нечеловеческий, пугающий. Уже неважно. В комнате запах трупный стоит, противный, аж блевать хочется. Руки непроизвольно начинают трястись, когда касаются крышки гроба деревянной, скрипучей. Арлекин ловит себя на мысли восходящей. Положительной. От этого становится настолько тошно, что в теле звенят отголоски человечности. Вот оно. Заветное. Пред ней во всей красе лежит тело упокоенное. Обнаженное. Она бы никогда не подумала, что сможет возбудиться от трупа. Ей противно от самой себя, от чего хочется вонзить острие наточенное не в нее, а в сердце свое. Арлекин выгибается в спине до хруста и касается губ не живых. Уже никогда не ответящих теплом взаимным. От этого больно вдвойне. Только сейчас слуга осознает важность свою в свитере накаленном. Руки меняют направления угловое, мысленно помечая середину грудную. Мурашки с аффилиацией проносятся по рассудку дурному. Все бред сплошной, но предвестница вонзает нож канцелярский в плоть чужую. Кина замечает сложность в проходимости стали дорогой по тканям эпителиальным. Она находит забавное в криках несуществующих. Снова предвестница чувствует запах заразный — примеси металла и крови группы A. Глаз в значках крестовых двигается неумолимо быстро, ошарашенно. По руке стекает жидкость рьяная, алая, и женщина слизывает сначала с предмета острого, а затем и с рукава мрачного. Мерзко. Снова…снова руки ледяные прорезают кожу Розалин. Арлекин хочет добраться до сердца. Съесть его, раз и навсегда забыв ее. Возможно ли это? Вполне. Кисти предвестницы проходят чрез ребра поломанные, разрывая красные пропарины в теле. А Арлекин даже и не противно. Свыклась. Она грубо схватывает мяса кусок, откусывая этой сыри немного. Пробует на вкус, заставляя мякушку крови выходить с волокон человеческих. Арлекин не находит ничего привлекательного во вкусе, однако продолжает разжевывать до выделения слюны и потери специфики мясной. У Арлекин ощущения, будто бы сердце это еще живое, пульсирующее. Но она откидывает эту мысль подальше, смотря сейчас на себя в осколках мозаики. Гордилась бы ей сейчас мать? Ответ однозначен в сингулярности пробега венозного. В чем кроется ее желание пагубное, табу аморальное — вопрос без ответный, риторический более, и чтобы не сойти с ума, Арлекино не задаётся им. … последний укус — и слуга начинает жить по новому.