.
11 сентября 2022 г., 00:00
«Некоторые вещи, если ты полюбил их однажды, навсегда становятся твоими. А если пытаешься их отпустить, они, сделав круг, снова возвращаются к тебе. Они становятся частью тебя.»
Не могли уснуть в ночь, когда зашли, то ли случайно, то ли по привычке на концерт неизвестной им, музыкальной группы. Те выступали на пляже в честь какого-то фестиваля за спасибо, и гроши, что можно было по доброте душевной кинуть в коробку. Они отрывались под эти песни, что слышали впервые, кричали и танцевали, жарко, страстно как безумные; как влюблённые в жизнь или отчаявшиеся. Они не смогли уснуть этой ночью и поэтому гуляли у моря, хотели уйти подальше от фонарей, освещаемых темь, но не смогли. С сиреневатой пьяностью в глазах, Чонгук обгонял своего спутника, дабы вновь и вновь его дожидаться, широко улыбаясь. Они пили белое вино. Хмелели и смеялись громче, чем того стоило. Чонгук притирался щекой к чужой щеке, напрашивался на поцелуи и хотел растаять. Хотел, но не таял. Чон Чонгук из тех, кто скитается с целью скитаться, влюбляется с целью влюбится и живёт с целью всего лишь жить; ищет чего-то в течение своего шаткого пути, оступается, валится с обрыва, поднимается и взлетает. Сколько себя помнит, всегда наивно полагал, что от проблем сбегать нужно по средствам перемещения своего физического тела. Вокзалы и остановки давненько стали его привычными друзьями, холодными и равнодушными. Врезаясь снова и снова в точку невозврата, разбиваясь в мясо, не растрачиваясь на скупую мужскую слезу, так и не смог для себя определить, что есть жизнь, что есть любовь, что есть скитания. Когда Чонгук собирал свои вещи из гостевого домика, на душе его было непривычно пасмурно, плаксиво и ветрено. Не хотелось уезжать, не хотелось оставаться. Кадры – бессмыслица, слова – застрявший в голове припев; ничего важного. Хотелось эмоции, менее наигранные, более свежие, чтобы не двадцать пятый дубль, а нечто новое, ему чуждое, дикое и на первый взгляд опасное. Это место, не сулило скорых перемен на фронте, и это только подогревало желание сбежать. Пожитки помещались в обычный кожаный рюкзак, без проблем было объехать с ним все ближайшие города, но ничего ценнее похмельного утра в них не найти. Может повезти ещё. Чонгук решил в один момент, прямо сейчас, пока умещал зубную щётку в один из отсеков, что нужно двигаться туда, где теплее, чем здесь. Ему показалось, что так будет правильно и оправдано. Так было. — Давай, скорей, вези меня туда, где тени от пальм. Именно так, называлась новая глава в жизни того, кто мыслит слишком широко, чтобы не бояться заблудиться, убегает от себя очень шустро - не догнать, и боится оставаться один, обрубая топориком руки, к нему тянущиеся. Он был прав, сбегая. Обретая очередной шанс на новый мир вокруг, и нового себя, нашёл мечту, ещё подростковым максимализмом навеянную, в коробку под кроватью спрятанную, в сердце хранимую. Нашёл, восхитился её красотой и не захотел отпускать. Преодолев километры, жуткие сны, после которых не можешь уснуть снова, и взгляды в потолок поезда, под утро, он здесь. Тут теплее, чем там. Тут люди свободнее и веселее, чем там. Чонгуку хотелось бы заразиться от местных энергетикой бессмысленного экстаза и в секунду переродится из чужака в своего, родного, сердцу милого. У него никогда не получалось без проблем подстраиваться; ни под атмосферу, ни под ситуацию, ни под людей. Он умел прекрасно создавать видимость, но себя не обманешь. Себе лгать нельзя, а то заблудишься. Хозяин домика, комнату в котором Чонгук снял на ближайшее сегодня и завтра, а там как пойдет, оказался простым и приятным парнем. Варил кофе на двоих по утрам, заранее, на случай вдруг гость не откажется составить ему компанию за столиком на пропитанной знойным солнцем веранде. Он много шутил, уместно и нет, смеялся больше, чем говорил, и часто касался чонгуковского плеча. Это лёгкое прикосновение в знак одобрения или проявление некого участия, поддержки на уровне семейной теплоты. У него было что-то от старшего брата. Ему хотелось подражать; его хотелось обыграть. Чонгук искал. Заводил знакомства, легко и спонтанно. Выпивал с людьми, имена которых не знал. Танцевал с девушкой лица которой не мог вспомнить на утро. Он отдавал себе отчёт, что если не сейчас в его жизни произойдет нечто, способное в миг разорвать порочный круг его скитаний, то этого, увы, ждать придётся ещё не скоро. Атмосфера была правильной. Именно так. Не хватало точки, на который замирал бы взгляд, пока всё вокруг идёт своим чередом. Чонгуку в те громкие, пьяные вечера, нужна была опора, о которой помнишь. От которой отталкиваешься, совершаешь круг и возвращаешься к ней снова. Выливая на лицо шампанское, вырывая руки из чужих рук, убегая к морю, теряя солнечные очки на бегу, ему хотелось знать, что после всего этого, он не потерялся, что ему есть к кому, он сможет вернуться. Возвращаться было некуда. Хосок, как обычно, около десяти утра, ломал плитки шоколада, жестом и доброй улыбкой приглашал выпить с ним чашечку американо. Чонгук начинал задумываться, а круг сможет разомкнуться, если он откажется от утренней традиции, с хозяином дома на двоих лишь, делимой? Возможно, что-то пойдёт не плану судьбы, ведь нам, людям, так свойственно вовлекаться в поток повседневной цикличности. Мы становимся её рабами, сами того не подозревая. Посмотреть в зеркало перед уходом на работу. Послушать любимую песню перед сном. Завтракать в компании Хосока, проводить его до ворот, такого болтливого, загорелого, с волосами забранными в хвостик, перевязанный резинкой флиртующей ещё вчера с ним красотки. — Кофе не хочешь? Так ты сегодня угрюмый парень, да? – Хосок его подначивал. Без злой мысли за улыбкой. — Желающий сломить ловушку - цикличность, парень. Я от неё обычно бегаю, а сейчас что-то замешкался. Чуть не попался, – опирался Чонгук о стену, с живыми цветами, зевал, щёлкал шеей. — Хорошо, что не попался. — Хорошо... – прислушивался к пению птиц, прикрывал глаза. Будто ещё не проснулся, хотелось обратно в постель. Уверяя себя в том, что дело вовсе не в людях, и возможно, не в нём самом, а лишь в ночи, что не хочет его принимать, Чонгук всё чаще начал гулять по утрам. Всё же, эти домики, пристань, фонтаны, выглядят более строгими, официальными и грузными при солнечном свете, нежели от далёкого мерцания огней ещё несколько часов назад. Этакая ускользающая красота с приходом рассвета. Ускользающая и чужая. Ему она не была подарена, вверена как сувенир. Чонгук так и не смог её понять. Хосок танцевал, когда готовил еду. Он в такие моменты, достигал высшей точки свободы, какая только доступна человеку. Упирался крыльями в потолок, уносился мыслями за рамки доступного смертным; его разум гулял где-то там, где очень легко заблудиться. Чонгук множество раз заставал его с распахнутой душой, но тот, на удивление, не разу не смутился, разворачивался лицом, смотрел в глаза, увлекал в свой танец и его, держа за руки. Своей неуловимой энергетикой, заставлял открыться ему тоже. Чонгук учился у него жить в гармонии с собой, вещами вокруг, природой и остальными людьми. — От людей не нужно сбегать, взрывая мосты, руша всё на своём пути, как слон в посудной лавке. Людей, если нужно оставить, необходимо превращать в первую очередь для самого себя, в приятное воспоминание, некую историю, что обязательно имеет конец. Для них то же самое - пусть они помнят о днях с тобой, как о прочитанной когда-то книге, которая, как и любая другая, всего лишь закончилась. Всё. Не зацикливайся на одной истории. Людей много, ты будешь встречать их снова, поверь мне, – его рука касалась плеча, украшенного татуировками, задевала ногтем цепочку. Чонгук, убирая чёлку со лба, ему улыбался. Благодарно и трепетно. Чонгук ни раз замечал, что у Хосока необычный дом. Он будто дышал, пока все спали, и вещи в нём, они, жили своей жизнью. Не то чтобы он был свидетелем магического перемещения книг. Предметы в доме Хосока они такие, хм... Они хранят свою историю или несколько? А это вообще его кружка? Может быть и такое, что жилец с прошлого лета, оставил её тут, с подбитым краешком и надписью красным фломастером на дне. «Давай, скорей, вези меня туда, где тени от пальм» – корявым почерком, еле понятно. Интересно, Хосок отвёз его или ее туда? А меня отвёз бы? Не расставаясь с ним днями, искать его образ во снах, звал по имени и Хосок каждый раз откликался. Утром, Чонгук ему об этом рассказывал, мол, ты даже там меня не оставляешь, всегда рядом, когда нужен. Тот ничего не отвечал, то ли считал откровения слишком личными, чтобы как-то их комментировать, то ли уходил в свои мысли. Чонгуку хотелось бы увидеть то, о чём тот молчит, но это слишком. Даже для него. Они вместе отправлялись на поиски того, ради чего стоит сделать круг. Хосок знакомил Чонгука со своими друзьями и они оказались прекрасными людьми. Знакомил с морем, его любимым ресторанчиком, где он каждый раз заказывает креветки и ирландское пиво. Было ясно: его Инчхон - омывающие щиколотки волны, холодящие напитки с кусочками фруктов, знойные красотки играющие на пляже в мяч. Инчхон Чонгука – касание плеча, утренний кофе, танцы на кухне и кружка с посланием. Все ассоциации приводили к Хосоку, но ни одна из мыслей о Инчхоне того, ни за что не привела бы к Чонгуку. Он так тогда решил. Хосок свободно, с явным удовольствием знакомил его со своей жизнью, что становилось жутко неловко, принимать такой подарок. Казалось, этот город его принял в свои объятия, этот город его захотел себе, только после того, как ему Чонгука представил Хосок. Может это и правильно? Тот, кто написал те слова на донышке, тоже чувствовал себя своим в этой компании друзей Чон Хосока? Чонгуку этого не хотелось. Он должен был уехать. Планов оставаться в этом городе до сентября не было. Его останавливали множество вещей, но гнали от сюда ещё больше. Хосок научил, что у каждой истории есть свой конец, а каким он будет решают обстоятельства и ты. Чонгук знал, что приходит время ставить точку, дабы не испортить концовку. Знал, но не хотел. Его путешествие началось с Хосока и им же закончилось. Казалось, один лишь шаг и круг замкнётся, но Чонгук боялся и стоял на месте. В комнате было жарко и пахло пылью. Хосок извинялся, что заранее не убрал свои вещи, когда тот заезжал. Припозднился. Чонгук делился, что если бы не они, то было бы одиноко и пусто здесь. «Они спасали меня, в моменты утренней бессонницы. Рассказывали истории, говорили со мной». Хосок смеялся, притворялся, что беседует с фикусом: «Как ты, друг? Совсем зачах...». Солнце пробиралось на ковёр, касалось босых ног парней и согревало их. За окном шумели люди. — Эта кружка, – начал было Чонгук, — она, намекнула мне о секрете. Всего-то намекнула. Расскажешь, о чём она молчит? Хосок крутил её и так и эдак, пожимал плечами, мол, не знаю, мне она тоже не сказала. С подсказки Чонгука, заглянул внутрь, прочёл надпись на донышке, удивлённо покосился, встречаясь взглядом не менее заинтересованным данной ситуацией. — Это ты написал? — Это я написал, — солгал Чонгук, понимая, кто бы это не сделал, послание осталось незамеченным, недосказанным следом из прошлого. Вот интересно, что чувствовал он или она, уезжая, не получив ответа, от внимательного и всегда радушного друга? — И какой секрет ты мне расскажешь? Чонгук хотел сказать что-то важное, но не смог подобрать слов, или испугался их и проглотил. Он видел, что время летит и будто бы, ещё секунда и Хосок уйдёт и этот момент испарится. Он еле касался чужих горячих, от солнца щек ладонями, трогал кончиками пальцев брови. Тот не улыбался, но смотрел так, будто говорил – ты делаешь всё правильно, не останавливайся. И Чонгук послушал его немого совета. Поцелуй получился робким и нежным. Его хотелось сравнить с ощущением прохладного сквозняка в душный день. Хорошо и спокойно. Глоток свежего воздуха. — Возможно, ты не догадываешься, но ты уже увёз меня туда. Там тепло и комфортно. Никогда не нужно думать о завтрашнем дне. Там я твой и я часть этого города. И я счастлив. И если бы после откровения, что Чонгук выпалил на одном дыхании, Хосок не обнял его, то наверное, хлынули бы слёзы. Первые, за много лет; горькие и болезненные. Они почти умирали от жажды, сгорали на солнце и останавливались, дабы сделать фотографии на память об этих днях. Хосок ловил тень Чонгука. Тот набирал ледяной воды в ладоши из поющего фонтана и пытался окатить ею своего спутника. Они играли друг с другом, как дети или как влюблённые в жизнь. Как отчаявшиеся. Город пел для них: мужчина и женщина, на набережной играли на инструментах и пели; бразильское мотивы; они никогда не забудут их, ибо те, стали аккомпанементом их прощания. Как обычно, ели креветки и пили ирландское пиво, говорили о том, чего обычно не обсуждали, удивлялись тому, как многое им нужно ещё обсудить, а времени нет. Хосок знал, что Чонгуку необходимо сбежать для того, чтобы вернуться вновь. Если он останется, то попадется в ловушку цикличности, из которой однажды вырвался. Зачем же загонять его туда снова? Всё же, он его кое-чему научил, ибо он не взрывает мост. Он его оставляет, дабы по нему приехать назад. И Хосок будет его ждать, как ждут любимых; как ждут посмертно. Чонгук держал его за руки и выглядел таким счастливым и свободным, коим мечтал стать по приезде сюда в первый день. Всё же он переродился – подумал Хосок. Он смог это сделать; нашёл, что искал и стал частью этого. На веранде слышен шум цикад, деревьев и птиц, перелетающих с ветки на ветку. Свечение одинокого фонаря, доносилось снизу даже сюда: на дощатый балкончик, где двое пили кофе. Наливая кипяток в кружку с секретом, Хосок касался чужого плеча. Чонгук наблюдал, как разводы красной, неуслышанной просьбы на дне кружки поднимаются, закручиваясь в ураган с кофейной пенкой. — Расскажешь мне секрет? – усаживался с ногами в плетёное кресло Хосок, и будто восхищался, то ли собой, то ли своим спутником. Чонгук задумался. Глубоко и тихо, но всё же нашелся, решив заговорить о том, что есть на языке здесь и сейчас, ибо знает – Хосок влюблён в его дикую искренность. Необузданную и голую. — Помню, много лет назад..., – он будто на секунду потерялся, забылся в мыслях и испугался их. Хосок его гладил по волосам, кивал, мол, всё хорошо, ты можешь подумать ещё немного и уже после продолжить. На экране телевизора, девушка с голубыми волосами пела песенку в автобусе про Клементину из мультика, заигрывая с хмурым мужичком. — ...Зимой, я сам не знаю почему, сел в поезд до Чхонджу. Я не импульсивный человек, совсем. Просто в то утро, я проснулся совершенно разбитым. Нужно было звонить на работу, объяснять, почему я по пути в компанию вдруг свернул и помчался к... К поезду, что должен был уехать без меня. Я не хотел звонить им, – смешок. — Конечно, ты не хотел, – Хосок поддерживал его, подхватывал его неловкую улыбку, зеркалил и показывал Чонгуку: на, посмотри, ты улыбаешься сейчас именно так. Сконфуженно и блекло. — Я даже выключил телефон! — Даже выключил телефон, – он будто не верил его словам, – на столько не хотел, чтобы ругали за твой порыв. — Я поехал в Чхонджу. Там меня ждала дорога. Я никуда не пришел и никого не встретил, я ничего не понял. Они молчали. Телевизор прерывал капающий кран, а за окном играла музыка. Громкая и навязчивая. — Всё же ты что-то понял. Это был день, после которого ты больше не боялся уйти и не вернуться. Это был важный день для тебя, разве нет? Чонгук не ответил. Хосок знал, что тот с ним согласился и также, согласился с теми мыслями, которых, возможно, ранее не позволял себе. На утро он уехал. Без сожаления, без скорби по лету, ибо именно здесь, всего за три месяца, понял – что есть жизнь, что есть любовь и что есть скитания.
