Спасение чужих задниц от Димы Коваля

— Да я, блять, месяцами смотрю за тобой. Чтобы ты не убился, придуршный. Вова бы точно ударил стоящего перед ним Коваля, если бы не внутренний контроль и нежелание портить красивое лицо. — Покажи мне, где я об этом просил! — а Диму, по всей видимости, ничто не сдерживало. Он подходит в плотную и встряхивает Бухарова за футболку, не слыша треска ткани, — может меня всё устраивало?! — Тогда, почему ты в который раз находишься здесь? — кареглазый невесело смеётся. Коваль замер, ослабляя захват. Этим и пользуется Вова, отходя на несколько десятков сантиметров, падая на диван. И смотрит на обледеневшую угловатую фигуру. Всё как обычно. Они ссорились из-за пустяка, по типу «что лучше: рис или греча?», и внезапно перешли на личности, обвиняя оппонента во всех грехах человеческих. И что не нужна никакая бесполезная забота, и что можно просто согласиться на помощь, и многое другое. В итоге они стоят (или сидят) заведённые и готовые броситься друг на друга. «Нужно как-то это решать» — решил в своей голове Бухаров и глубоко вздохнул. — Дим, — миролюбиво начал короткостриженный, смотря в потолок, — давай нормально поговорим? — Не о чем нам разговаривать, — отмахнулся от него Коваль, ещё больше зажимаясь, — ты уже всё сказал. Я, наверное, пойду. Дима уже собирался взять брошенную куда-то куртку. — Зачем ты приходишь ко мне? — игнорируя чужие действия и слова, Бухаров всё также продолжал пялиться в потолок, изучая каждую трещину, и пытаясь показать тем самым, максимальное спокойствие. Именно это и выводило Коваля из себя больше всего. — Да потому что мне некуда больше идти, Вов! — Дима вспылил. Опять, — я каждый день просыпаюсь один. Засыпаю один. Живу один! А ты, мой дорогой, был одним из немногих, к кому я всегда мог прийти, — длинноволосый наступал, всё ещё желая схватить собеседника, — но ты уехал в свою Коста-Рику с этой дрянью. А мы остались здесь. Я даже с Колей начал нормально общаться от общей безысходности. Дима уже стоял у самого дивана, и смотрел вниз, на чужую шею, потому что возвращаться в нормальное положение и посмотреть наконец в чужие глаза, Вова точно не собирается. — Но я же вернулся, — Бухаров наконец приподнял свою голову, чтобы снисходительно оценить состояние стоящего над ним, — вот он я. Можешь разорвать меня на части, — для пущей убедительности он раскинул руки в стороны, предлагая себя. — А толку, Вов? — Дима устало плюхнулся рядом, усаживаясь в позу эмбриона, — смысл твоего приезда, если это не ты? — Люди меняются, Дим, — парень понимал, в чём его пытаются обвинить, поэтому собирался защищать себя до последнего, даже если это безуспешно и глупо, — поездка и обстоятельства изменили и меня. Это нормально, — он опять откинул свою голову назад. «Как она ещё у тебя не отвалилась? Её же ничто не держит», — подумал Дима, изучая чужую шею. — Нормально, когда люди меняют своё мнение или стиль, а не, когда переворачивают свою личность полностью, — Коваль положил голову на колени и посмотрел на кадык, который не двигался. Будто Вова уже не живой, а просто статуя, — я приходил к тебе всегда, потому что знал, что тут меня не осудят и не начнут жалеть больше нужного. Я шёл к тебе. К твоим заёбам и шуткам. А сейчас я не знаю к кому пришёл. Они замолчали. Теперь все слова точно были сказаны. Оставалось только их обдумать. — А, если я всегда был таким? — внезапно начал Бухаров, — и сейчас я просто отпустил всё напускное, найдя себя настоящего. — Все пятнадцать лет? — Коваля веселили все эти нелепые оправдания. Он их уже слышал. Другими словами и от других людей, но звучали они всё равно одинаково. И, если судить по напряженным плечам он попал в точку, — Эл был прав. — Не произноси это имя здесь, — Вова встал и направился на кухню, пытаясь избавить себя от этого разговора, — ты вроде хотел уходить. — Теперь-то ты меня прогоняешь, — становилось ещё веселее, поэтому Коваль направился за хозяином квартиры, — в этой игру можно играть вдвоём, Вова. — Я проиграл, — резко оборвал чужие слова кареглазый, схватившись за столешницу, и по ощущениям, пытался её сломать, — проваливай. — Это не мне надо говорить, — Дима облокотился рядом с чужой рукой, скрестив руки на груди, — а он ждал тебя. Ты не представляешь как. Он стал каким-то другим. Тоже, — последнее слово парень выделил особенной интонацией под названием «ты идиот». — Ещё толще намёк придумать не мог, — Бухаров зло посмотрел на собеседника, чье лицо выражало лишь скучающее веселье. — Не мог. Только такие ты и понимаешь, — Дима оттолкнулся и присел за стол, принимаясь перебирать пальцами какую-то конфету, — вы хоть разговаривали? — Нет, — Бухаров сказал это тихо, можно было и не услышать. Такой ответ на поставленный вопрос убивал в нём что-то. — А хочешь знать почему? — Дима продолжал усмехаться, хотя внутри уже расшибал чужую голову обо что-то такое же тупое. Услышав согласное мычание он продолжил, — потому что вы два гордеца, неспособных признаться в слабости. Обоюдной слабости. — Так, — Вова развернулся и схватил хамоватого подростка двадцати девяти лет за шкирку, собираясь выкинуть того из квартиры, — если ты ходишь к психотерапевту. — Психотерапевтке, — вставил свой комментарий Коваль. — Неважно, — короткостриженный продолжил тащить несопротивлябщегося Диму в сторону двери, — если ты решил проработать свои травмы, то это не значит, что это нужно всем. — Может и не всем, — спокойно рассуждал Дима, — но это нужно нам. Как ты уже говорил, то ты следил за моим состоянием. Так и я следил за твоим. И в данный момент, из нас двоих больше всего убиться хочешь ты. Внезапно Коваля прижали к самой стенке, от чего тот больно ударился лопатками. Бухаров смотрел зло, будто зверь, готовый броситься и растерзать чужую шею. Ноздри ходили ходуном, грудь тяжело поднималась и опускалась, глаза смотрели прямо в чужие. — Заткнись. И проваливай, — отпечатав каждой слово прошипел Вова. — Заставь меня, — а Диме было всё ещё смешно. Доводить человека приятно, а особенно приятно срывать чужую маску, — теперь ты похож на себя. Теперь ты хотя бы не притворяешься, будто всё хорошо. Коваль склонил свою голову, к чужой, прошептав последние слова прямо в губы. И кареглазый согласился с предложенными правилами. Захватив чужие губы в плен он начал неистово их сминать, пытаясь то ли съесть, то ли отрвать. А длинноволосый с удовольствием отвечал, водя руками по чужой спине, забираясь под футболку, царапая, всё ещё улыбаясь. Вове хотелось стереть эту улыбку, поэтому он схватил парня за поясницу, прижав к себе, а потом вдавил обратно в стену. От резкой вспышки боли в лопатках, Дима сильнее раскрыл глаза и шире открыл рот, что дало Бухарову возможность проникнуть ещё глубже, изучая чужие десна. Так же как неожиданно это началось, так и закончилось. Оба парня, тяжело дыша, смотрели друг на друга. Смотрели на чужие покрасневший губы. — Доволен? — чуть отдышавшись просипел кареглазый. — Более чем, — в тон ему ответил сероглазый, — поговори с ним, наконец. Он тоже устал. — И тоже сбился с пути, — неудачно пошутил Бухаров. За что и получил неодобрительный взгляд, — ладно. Я понял. Поговорю, как подвернётся удачный момент. — Он уже здесь. Дверной звонок прервал обмен метафорами. Вова недоуменно смотрел на Диму. Дима улыбался, ничего не говоря, и смотрел на Вову. — Я пошел, — Коваль наконец схватил свою куртку и открыл дверь, — здорова, Эл, — он пожал руку старшему, — и перед тем, как я уйду, — внезапно Дима схватил за куртку Гусейнова и притянул к себе, поцеловав. К всеобщему удивлению голубоглазый даже не спротивлялся, — теперь я бешу вас обоих. Можете сначала обсудить это. И Дима скрылся на лестничной клетке. — Ты всё понял? — спросил Эл. — Я ничего не понял, — ответил Вова, всё ещё не отойдя от шока, — а ты чего пришёл? — Дима сказал, это срочно, — пожал плечами Гусейнов, — нам надо поговорить. — Определённо… *** Уже сидя в своей квартире и играясь с кошкой, Дима получил два сообщения: «Сука ты» — от Вовы. «Но спасибо» — от Эла. — Спасаю чужие задницы, — весело прошептал он, почесывая чужое пузико, — ты согласна? Одобрительное мяуканье стало ему ответом. — Кто бы мою спас… — грустно рассмеялся парень в тишине квартиры. На телефон пришло сообщение от Веры.